Дикое поле

Выбрав место под раскидистым кустом, Тархов саблей вырыл могилу. В глубокую яму опустили завернутое в овчину тело Микулина, засыпали его и прочли заупокойную молитву. Иван сладил из жердей крест и воткнул его в свежий холмик.

— Прости, Терентий, — глухо сказал Павлин. — Одежду твою нам придется забрать. Может, в ней грамотка зашита?

— Дальше чего будем делать? — Попов перекрестился и нахлобучил шапку. — Не ровен час, уже пошли по нашим следам.

— Разделимся, — подумав, предложил Тархов. — Я возьму вещи гонца, товар, заводных лошадей и двину дальше. А ты вези в Москву нашего пленника да расскажи, что приключилось.

— Надумал. — Иван невесело усмехнулся — Ну, положим, доберешься ты до Варшавы, а потом? Ты же человека тайного не знаешь, и где письмо, тебе неизвестно? Лучше вместе подаваться домой, раз такая петрушка вышла. Опять же вдвоем сподручнее Данилку доставить.

— Сподручнее, — согласился Павлин — А время? Его никто не вернет! Пока до Москвы доскачем, да пока нового гонца снарядят… Нет, разделиться надо! Приеду, открою торговлишку, вдруг нужный человек сам на меня выйдет? А дьяк — когда узнает, что случилось, пошлет кого-нибудь ко мне налегке. На крайний случай через неделю-другую сам возвернусь.

Иван покусывал травинку и молчал. Тархов отличался упрямством, и если он что-нибудь вдолбит себе в голову, спорить бесполезно: все равно настоит на своем. С другой стороны, в его предложении есть резон: время действительно очень дорого, а тайный человек Бухвостова, ожидающий гонца, сам может отыскать Павлина на торге.

Добираться до Москвы с пленником Попов не боялся: граница рядом, еще до вечера он будет в первом же русском городке, а там получит свежих лошадей и охрану из стрельцов. Павлину придется хуже — у него впереди долгие версты нелегких дорог по чужой земле.

— Все, братка. Спаси тя Христос! — Павлин обнял Ивана, поклонился могильному холмику и направился к лошадям.

— Дойдешь? — спросил Иван, глядя в его широкую спину.

— Дойду, — уверенно пробасил Павлин. — Прощай!

Через несколько минут поляна опустела. Один из стрельцов намотал на руку повод лошади с пленником и отправился к границе, а другой поскакал на запад…

Спустя несколько дней местные мужички увидели высокое зарево, поднявшееся над корчмой Исая. Когда прибежали на помощь, спасать было уже нечего: постоялый двор догорел, кровля обрушилась под натиском огня, а сам Исай, жутко высунув язык, висел на перекладине ворот. Казалось, он корчил гримасы, глядя остановившимися глазами на свое добро, уходившее дымом в небо. Куда делась его жена, так никто и не дознался…

Из Москвы Яровитов выехал в дурном расположении духа.