Девочка моя, или Одна кровь на двоих

Далеко пойдет! И заторопилась отпустить его поскорей вместе с его улыбками и услужливостью.

Перекусив немного, она закинула ноги на второе кресло, отпила вина и закурила.

«Что-то я курить стала, – рассматривая дымящуюся сигарету, зажатую в пальцах, отвлеченно подумала Мария Владимировна. – Может, подгребает незаметно эдакая заслуженная одинокая профессорская старость в клубах дыма с элементами самолюбования?»

Она живенько представила себя дамой почтенного возраста, восседающей в кресле с высокой спинкой, что-то в ампирном стиле, пыхающей папироской и принимающей трепетное поклонение учеников.

М-мда!

– Не хочу профессорскую старость, хочу академическую! – как пушкинская старуха с требованием владычества морского, заявила вслух Мария Владимировна."

"Она посмотрела на дом господина Победного, плывущий сквозь теплый летний вечер. Дом располагался боком к пансионату и к балкону, где восседала за поздним ужином профессорша Ковальская. Центральный вход дома-усадьбы был обращен к реке, противоположный, менее центральный, к дороге и воротам. Из-за высокого забора просматривались часть дома от половины второго этажа, третий этаж и мансарда под отдельной островерхой крышей и профиль балкона второй мансарды над входом под покатой крышей, смотрящий на дорогу.

Машку этот дом заворожил сразу, как только она его увидела, и все гадала: кому он может принадлежать? Ни вычурности, ни пошлости, ни выпячивания богатства.

Много дерева, мало камня, вписанного в ландшафт как его естественное продолжение, с ломаными крышами под разными углами, с флюгером на самой высокой точке, прочно, серьезно стоявший на земле – никакого перебора в ажурах, в романтизме. Такой мужской серьезный дом, но не давящий, а с добавлением воздуха, легкости.

Теперь она знала, чей это дом.

Дмитрия Федоровича Победного, ее самой большой девичьей любви!

Который ее не узнал.

«Неужели я так изменилась? – спросила Машка у светящихся окон усадьбы. – Или не его размерчик – морщины, чуть полнее доски и далеко не модельная внешность? Или дамочки старше двадцати пяти не объект его интересов? Или настолько я ему была безразлична в моем детстве, что он и не запомнил меня?»

Нет. А вот это – нет!

В то свое двенадцатилетнее лето Машка сильно заболела.

У нее случилась какая-то запредельная температура. Бабушка и соседи дядя Федя и тетя Лида, родители Димы, суетились возле нее полночи. Машка видела их лица размыто, нечетко, и ей хотелось плакать, но слезы высыхали, испарялись, не излившись. И она не могла держать глаза открытыми.

А потом у нее начался бред.

Страшный! Ужасно страшный бред!

Сначала была просто чернота в ярких серебристо-голубых мерцающих звездах.