Девочка, которая пила лунный свет

Из своего окна она видела, как люди наклонялись и поднимали их с земли рядом с Башней. Видела, как люди поднимали глаза. Видела, как качали головами. Слышала, как они вздыхали: «Бедняжка», – и покрепче прижимали к себе любимых, словно боясь, как бы те не заразились безумием. И возможно, были правы. Возможно, безумие заразно.

Никто не обращал внимания на слова, написанные на картах. Люди комкали бумагу и уносили с собой – должно быть, чтобы сделать из нее новую бумагу. Безумица не могла их за это винить. Бумага стоила дорого. Для большинства людей. Сама безумица добывала ее без особого труда. Она попросту запускала руку в трещины мироздания и вытаскивала оттуда лист за листом. Каждый лист был картой. Каждый лист был птицей. Каждый лист улетал из ее рук в небо.

Она села на пол. Пальцы нашли бумагу. Пальцы нашли перо и чернила. Она не спрашивала, как это случилось. Она просто рисовала карту. Иногда она рисовала карты во сне. Юноша подходил все ближе. Она слышала его шаги. Вскоре он остановится неподалеку от Башни и поднимет глаза, а в сердце у него изогнется вопросительный знак. Она наблюдала за тем, как юноша рос, превращаясь в искусного ремесленника, владельца мастерской, влюбленного. Но в его сердце был все тот же вопрос.

Она сложила из бумаги сокола. Ненадолго задержала его на ладони. Дождалась, пока он начал подергиваться и вздрагивать. Отпустила сокола в небо.

Встав у окна, она смотрела ему вслед. Бумажный сокол был кривобок. Она слишком торопилась и плохо загладила сгибы. Бедняге не выжить. Сокол боролся как мог, но упал на землю прямо перед молодым мужчиной со шрамами на лице. Мужчина помедлил. И наступил башмаком птице на шею. Что это было, сострадание или месть? Впрочем, иногда это одно и то же.

Безумица прижала руку ко рту. Прикосновение пальцев было легким, словно прикосновение бумаги. Она попыталась разглядеть его лицо, но оно было сокрыто в тени. Ах, не важно. Она знала его лицо не хуже, чем свое собственное. Даже с завязанными глазами она безошибочно проследила бы каждый изгиб каждого шрама. Она видела, как мужчина остановился, развернул птицу и всмотрелся в рисунок. Видела, как он поднял глаза, поглядел на башню и медленно очертил взглядом дугу, которая уперлась в лес. И снова вгляделся в карту.

Она прижала руки к груди и ощутила свою печаль – безжалостный плотный ком, черную дыру, поглощающую свет. Наверное, эта печаль была с ней всегда. Узнице казалось, что она жила в Башне всегда. Иногда она чувствовала себя так, словно была заключена в этой камере со дня сотворения мира.

И вдруг в глубине души вспыхнул огонь, преобразив печаль во что-то иное.

И печаль исчезла. Осталась лишь надежда. Она разливалась вокруг, затапливая Башню, город, весь мир.

И в этот миг слуха узницы коснулся крик боли.