Девочка, которая пила лунный свет

Ласточка забила крылышками, затрепыхалась, закричала, отчаянно пытаясь выбраться наружу.

– Погоди, погоди, глупенькая, – сказал мужчина. – Вот вылечим тебе крыло, и полетишь. На-ка, съешь паучка.

С этими словами мужчина сунул в кричащий разинутый клюв дергающегося паука.

Ласточка проглотила подношение с видом одновременно недовольным и благодарным.

Луна застонала от обиды.

– Ну не получается у меня! Покажи ба-буш-ку! – по слогам произнесла она. Теперь в дыре видна была одна только головка ласточки. Ласточка смотрела прямо в глаза Луне. Она не могла видеть девочку. Никак не могла. И все же Луна готова была поклясться, что птичка медленно качнула головой туда-сюда.

– Бабушка? – прошептала Луна.

– Не уходи! – воскликнула девочка.

Окошко следилки оставалось темным. Но не потому, что следилка сломалась, поняла вдруг Луна. Кто-то мешал ей исполнять свою работу.

– Ах, бабушка, – прошептала Луна, – что же ты наделала?

Глава 37, в которой ведьма узнает кое-что весьма удивительное

Сян вздрогнула. Птицы не плачут. Будь она человеком, она бы расплакалась. И плакала бы всю ночь.

– Как ты там, дружок? – спросил мужчина, опасливо понизив голос. В человеческом обличье Сян многозначительно закатила бы глаза, но ласточкины черные бусинки не были приспособлены для таких вещей, и человек ничего не заметил.

Впрочем, Сян была несправедлива к нему. Он был довольно славный, хотя, пожалуй, несколько порывистый. Слишком, как бы это сказать, увлекающийся. Она таких повидала.

– Ты, конечно, ничего не понимаешь, ты же птица, но знаешь, я ни разу в жизни не сделал больно ни одному живому существу.

Голос его надломился, в глазах стояли слезы.

«Ого, – подумала Сян. – Плохо тебе, бедняга». И она прижалась к нему покрепче, забормотала и зачирикала, изо всех сил стараясь успокоить его, несмотря даже на птичье обличье. За пятьсот лет Сян отлично научилась успокаивать людей. Утишать их печали. Умерять боль. Сочувственно слушать.

Мужчина развел небольшой костер и принялся жарить извлеченный из заплечного мешка кусок колбасы. Будь Сян в человеческом обличье, запах жареного мяса приятно щекотал бы ей обоняние и пробуждал вкусовые сосочки. В птичьем же обличье она учуяла в колбасе не меньше девяти разных приправ, толику сушеных яблок и немного лепестков циринника. И любовь. Много-много любви. Запах любви достиг ее обоняния еще прежде, чем человек открыл мешок. «Эту еду приготовили чьи-то любящие руки, – подумала Сян. – Кто-то его очень любит. Повезло парню».

Колбаса шипела и истекала жиром.

– Я бы предложил тебе кусочек, но ты же такое, наверное, не ешь?

Сян чирикнула, надеясь, что он поймет. Во-первых, у нее и в мыслях не было объедать человека, который к тому же заблудился в лесу. А во-вторых, ее птичья утроба не принимала мяса.