Хорошая девочка

 – Ник замечает мой полный тревоги взгляд. – Набьем такую мощь, что все на зоне будут бояться ромашку Аню.

– На зоне?

– Да, на зоне ворон – это вор, рожденный одной ненавистью. Свирепые ребята обычно бьют их.

– Правда? Так может, ну его? Я…

– Нет-нет, ромашка, мы тебя растлим. Ложись.

Боги, это и правда происходит.

Я, конечно, очень постаралась выбрать самое чувствительное место на теле. Голицын прикрывает мою грудь салфеткой, заправляя ее под бюстгальтер, и колдует надо мной не больше часа, обещая, что я ни о чем не пожалею. Он что-то болтает не затыкаясь и даже смеется, что, возможно, подрисует птице член, а мне кажется, будто бы это адское жужжание тату-машинки длится целую вечность.

Я ненавижу боль. Не боюсь ее, а просто ненавижу. Поэтому терплю, пока Ник царапает мои ребра, стиснув зубы. И как это выносит сумасшедший забитый Кокос?

– Ауч, – пищу я, не выдержав, когда игла колет в какую-то особенно болевую точку, из-за которой искры сыплются из глаз.

– Все-все, закончили. – В последний раз проколов мне кожу, Голицын выключает пыточный прибор, хотя у меня в ушах продолжает немного звенеть.

Как это может нравиться? Зачем люди забивают тело от и до, если только они не мазохисты? Я выдыхаю и наконец разжимаю кулаки. По моим губам расплывается улыбка, и я почти не обращаю внимания на то, как жжет под грудью.

– Посмотришь? – игриво спрашивает Ник, и я только сейчас замечаю, что он так и не надел майку. Ну вот и правильно, зачем?

Он помогает мне встать и даже ловит, когда я чуть пошатываюсь и хихикаю – видимо, ром все же дает о себе знать. За талию подводит к вертикальному зеркалу в углу, и я замираю, разглядывая тонкие линии терновника вокруг ворона, вдоль которых каллиграфическим почерком выведено – Аннабель-Ли.

– Это очень красиво.

– Жутковато для Санта-Анны, но от этого только круче смотрится, я доволен, – сам себя хвалит Голицын, стоя прямо за мной.

Не сходя с места, он берет с рабочего столика тюбик мази и осторожно обрабатывает слегка воспаленную кожу едва заметными похлопывающими касаниями. Я бы даже сказала нежно, если бы не знала Голицына. А затем накрывает рисунок куском пленки и, положив сзади ладони на мои плечи, улыбается мне в отражении.

– Вот ты и стала взрослой, Санта-Анна.

Интересно, он сам замечает, как его пальцы дрожат? Это ведь не от пыточной машинки?

Секунда превращается в три, пока мы стоим, глядя друг другу в глаза. Пока я решаюсь и…

– Еще нет, – шепчу, прежде чем развернуться к нему и поцеловать.

Его полные губы кажутся такими мягкими, вкусными, сладкими. Поцелуи с ходу кружат голову, пока руки Ника подбрасывают меня в воздухе. И вот он уже несет меня куда-то. Пройдя несколько шагов, приземляется в то самое кресло, где сидела я, и усаживает меня сверху.