Хорошая девочка

Никогда не отключает телефон. А в ее миниатюрной сумочке (точнее, в моей) всегда есть портативный аккумулятор для зарядки.

Пытаюсь позвонить ей, но вызов сразу сбрасывается, и я слышу лишь короткие гудки. Значит, она снова добавила меня в черный список? Такое уже случалось несколько раз, а я все равно никогда не понимала смысла – при любой ссоре кидать в блок, чтобы потом его снять и как ни в чем не бывало продолжить общение. Если человек окажется у меня в черном списке, то раз и навсегда.

– А подружка твоя сосалась с прилизанным Куртом Кобейном и уехала со всеми в бар, – хрипло говорит Ник, с опозданием отвечая на вопрос. Так и лежит на животе, раскинув руки и ноги. – Про тебя не спрашивала. Хреновые у тебя друзья.

Выдав это, он все-таки оживает. Подтягивается, чтобы удобнее улечься на подушку, и, приоткрывая глаза, щурится в мою сторону. Я с какой-то безысходной печалью, которая разливается в груди, откладываю телефон в сторону и смотрю на Голицына привыкшими к темноте глазами. Теперь даже могу различить, что его модная прическа примялась на одну сторону и он мне сонно улыбается – немного безумно и развратно на все сто.

– А ты чего не поехал? – накрываю его лицо ладонью, чтобы не смотрел на меня так.

– Устал. Ночка накануне была та еще. Да и кто бы тебя охранял. Я ведь рыцарь…

С этими словами его рука снова оказывается на моем животе. Я замираю, а он начинает шевелить пальцами, касаясь резинки моих брюк.

– Меня не нужно охранять. Разбудил бы – уже была бы дома и не мешала тебе кувыркаться с очередной девчонкой.

Делаю попытку встать, но Ник неожиданно твердым и уверенным движением толкает меня обратно на лопатки. А следом нависает надо мной, упираясь ладонями по обе стороны от моей головы.

– Голицын. Прекрати… пожалуйста, – очень тихо шепчу я и получаю в ответ вопросительный взгляд прищуренных глаз. Я его не боюсь, но у меня не осталось сил на эти игры.

– А может, я не разбудил, потому что покувыркаться, как ты выразилась, хочу как раз с тобой.

Это откровенное признание отличается от его прежних развратных заявлений. Может, интонацией, может, придыханием, с которым он говорит сейчас, может, чем-то еще. Но я внезапно застываю, опешив оттого, что точно чувствую искрящееся возбуждение между нами. Накалили атмосферу молнии или что-то еще, я не знаю, но факт остается фактом.

– Ты меня хочешь? – спрашиваю с искренним удивлением, хотя Ник не раз шутил по этому поводу.

– Хочу, – так легко и просто отвечает он, что меня разом бросает в жар от этих четырех букв. Потому что здесь и сейчас между нами нет никакого «нам нельзя» и «мы не должны». Голицын, судя по всему, вообще никому и ничего не должен. А я…

Аполлонов явно дал понять, что совершил ошибку и теперь будет держаться от меня подальше.