Загадка для благородной девицы

Отчего я не задумывалась об этом раньше? Выпуская дым, она отставляла руку с папиросой столь небрежным и одновременно изящным движением, что у меня даже мелькнула глупая мысль выучиться курить, чтобы иметь причину держать руку так же. И наверное, это было одно из тех движений, которые мужчины находят очень соблазнительными. Однако теперь я понимала, что никакая это не природная грация, как я думала раньше, а старается Лизавета для вполне конкретного субъекта.

Я перевела взгляд, чтобы убедиться, что Ильицкий ловит каждый ее поворот головы, и даже вздрогнула от неожиданности. Потому как смотрел тот не на Лизавету, а на меня. Смотрел с усмешкой, как будто дословно знал, о чем я думаю.

А потом Ильицкий заговорил, отвлекая всех, с любопытством рассматривающих сейчас Эйвазову:

– Андрюша, а мне вот еще что любопытно: не было ли у ведьмы Самариной детей? Наследников, стало быть.

Признаться, этот вопрос интересовал и меня.

– Я вот почему интересуюсь, Андрюша, – продолжил Ильицкий, – здесь, в усадьбе, цыган один ошивается, Гришка. Так вот он брешет, будто кровный сынок Самариной.

– Это исключено, Женя, – поморщился Андрей. – Сын у Самариной действительно был, да только с детства болезненным очень рос и сам умер вскорости после матери. Я это точно знаю, потому как мой отец его лечил, а после давал деньги на похороны ребенка.

– Да? – скептически изогнул бровь Ильицкий. – А вот цыган однажды показывал мне перстень золотой, который ему якобы от маменьки достался. Да и чернявый он такой же, как Самарина. Это ведь ее портрет висит на втором этаже в конце коридора?

– Ее, – с улыбкой кивнул Андрей, – но ты слышал, что я сказал: мальчик умер. Это факт, а остальное все – деревенские байки.

– Я вам больше скажу, Евгений Иванович, – заговорила снова Эйвазова, повернув голову в профиль, – ежели вы в воскресный день выйдете к церкви, то там «дети Самариной» через каждые два шага стоят и милостыню просят. Все чудом спасшиеся. Да там не только сыновья, но и дочери, и племянники, и дедушки даже встречаются…

– Да-да, – хмыкнул Вася, – а однажды я на саму Самарину наткнулся. Так, по крайней мере, дама утверждала и тоже показывала медяшку какую-то, которую выдавала за перстенек фамильный и золотой.

– Что ж я, по-вашему, Василий Максимович, медь от золота не отличу? – упорствовал Ильицкий. – Перстень был золотой, старинный, с монограммой «М» – Маслова, стало быть. А интересовался ли кто-нибудь, какое отчество у Гришки? – Он вопросительно оглядел присутствующих, но никто, разумеется, не знал отчества цыгана. Ильицкий изрек тогда: – Тимофеевич он. А ведь мужа Самариной тоже звали как-то на «Т»…

И он снова посмотрел почему-то на меня.