Девятный Спас

Место в Преображенском полку подскочило до таких высот, что не среднему помещику соваться. Князья с боярами бились, чтоб своих недорослей хоть в барабанщики, хоть во флейтисты, да пусть бы и конюхи пристроить, лишь бы к Петру. А старые преображенцы, кого царь звал «робятки», невзирая на подлородие, все пошли вверх, не достигнешь. Никитину-старшему оставалось только вздыхать и клясть своё неразумие.

А вот сын его о своей судьбе во все эти годы нисколько не печалился и преображенцам не завидовал. Уж особенно, пока царь Иван жив был.

Вот кто был настоящий Помазанник Божий, где там злющему да суебыстрому Петру!

Иоанн Алексеевич был последним истинно русским царем — если не по власти, то по величию. Ведь подлинное монаршье величие является в великодушии, не в грозности.

Набожный, кроткий, безответный, слабый здоровьем, Иоанн Пятый всю свою жизнь, и особенно последние её годы, провёл в небрежении, часто даже осыпаемый насмешками, но никто не слышал от него жалоб, не видел ничего, кроме добра. Государь-жертва, государь-блаженный процарствовал и ушёл тихо, безропотно, как сама древняя византийская Русь и, последним из её венценосцев, был погребен на дедовских костях, в Архангельском соборе. Те, кто царствовал после, легли в чужую, немосковскую землю.

Сызмальства, как и старший, единоутробный брат Феодор, был Иван хвор, подвержен многим страданиям плоти. В сырое время года не мог сам ходить, его носили в креслах. От сидения в тяжёлой царской шапке мучился головными болями. После многочасовых молебствий падал замертво. Но не было случая, чтобы он хоть в чём-то дал себе послабление. Всё, что обязан исполнять помазанник, делал. Митьша, бывало, лишь диву давался, откуда в этом слабом теле берётся столько воли. Ведь только что лежал в лихорадке, еле живой. Но нужно показаться боярской думе, или выборным Гостиной сотни, или жаловать стрельцов — и поднимается, облачается в двухпудовые парадные одежды, ступает твёрдо, да ещё улыбается.

Полюбил Никитин своего государя. Упрашивали бы в преображенцы идти — не бросил бы Ивана. Ибо многие, почти все, от бессильного венценосца перебежали в стан сильных, да ещё плевались, уходя. Одного бывого стольника, который к Льву Нарышкину в шуты подался и царю Ивану, дерзяся, на прощанье перстами козу рогатую показал, шестнадцатилетний Дмитрий пинками с крыльца вышиб.

Многие знали, что царские дочери прижиты царицей Прасковьей от своего полюбовника, Васьки Юшкова, но всякого, кто о том смел болтать, Никитин не то что пинками гнать — саблей бы искрошил. Потому что был у него с государем один разговор, после которого Дмитрий страдальца возлюбил ещё преданней.