Девятный Спас

То есть, если отец Викентий правильно истолковал старинное пророчество, династии русских царей опять угрожало недоброе слияние цифр, которые, по мнению людей прозаических, не более чем костяшки на счётах мироздания; по убеждению же натур возвышенных, взыскующих раскрытия Тайн, являют собою некие первоосновные символы, и за каждым стоит добрая или злая сила, а сочетание этих символов случайным и бессмысленным быть отнюдь не может.

Итак, в торопливой Европе шел к исходу семнадцатый век, в неспешной Московии не столь давно начался семьдесят третий.

Весь необширный континент — и в своей густо населённой западной части, и в малолюдной восточной — притих и замер. После многолетних войн, в которых Крест бился с Полумесяцем, повсеместно шли переговоры о мире. Дипломаты чинно разъезжали меж Константинополем, Веной, Варшавой и Москвой, а множество тайных агентов носились галопом, загоняя лошадей, между Парижем, Мадридом, Лондоном, Амстердамом и прочими столицами. Будто легкий, но грозный ветерок шевелил травяное поле, предвещая скорый ураган. Заваривалась Великая Война, когда все разом кинутся рвать друг у друга куски Европы, вонзаясь зубами в богатые города и тучные пашни, а запивая сии сытные брашна сладким вином торговых морских путей. Всё это случалось и прежде, не раз, но только ныне ко всеевропейской драке примеривалась и Москва, твёрдо решившая не остаться в стороне от делёжки.

Царь Пётр сидел на престоле уже семнадцатый год, а единолично правил почти целое десятилетие, и многое уже свершилось, доселе небывалое, однако настоящий слом всего уклада старомосковской жизни пока не произошел.

Прежняя Русь, Третий Рим и Второй Цареград, по-прежнему стояла на фундаменте, заложенном Владимиром Красно Солнышко и Ярославом Мудрым, но этот год был для нее последний. Семь тысяч двести восьмого уже не будет, Пётр удавит его в колыбели трехмесячным, повелев вести счет с 1 января — и не тысячелетьями, а веками. Впредь всё будет по-другому: язык, одежда, людские отношения, представления о добре и худе, о вере и неверии, о красе и о безобразии. Скоро затрещит по всем швам и рассыплется древний терем. Подстегнутое петровским кнутом, Русское Время, испокон веку неторопливое, обстоятельное, вдумчивое, вскрикнет и понесётся дёрганой припрыжкой догонять европейский календарь, роняя с себя лоскуты кожи, куски окровавленного мяса и людские судьбы. Догнать не догонит, но от себя самого убежит, да так далеко, что пути домой никогда больше не сыщет.