Девятный Спас

Всего один раз видел Зеркалов икону «Девятный Спас», наскоро и в полумраке, но ошибиться не мог: это был список с неё!

Остолбенев, он долго разглядывал изображение, никак не мог взять в толк, где и когда Петюша мог видеть святыню, которая безвозвратно пропала, унеся с собою все зеркаловские мечты.

Бросился к сыну. Тот посмотрел, пожал плечами. Не помнит!

Нарисовано было простым углем, а с учителями мальчик писал грифелем, позднее кистью. Это была первая подсказка. Вторую дал сам листок. Спас был нарисован на обороте страницы, вырванной из какой-то духовной книги. Этакого добра Автоном Львович у себя дома никогда не держал.

Сопоставив эти обстоятельства, опытный в сыскном ремесле гехаймрат со всей несомненностью вычислил: рисовано десять лет назад, когда они с маленьким, ещё недоумным Петей жили в Сагдееве. Значит, икона всё-таки там! И Петюша её видел!

От такого открытия несытое сердце Автонома Львовича, столько лет питавшееся жалкими крохами, расправило крылья, словно выпущенный из клетки орёл, и взмыло под облака.

Есть Икона, есть! Она где-то в Сагдееве! Глядишь, и бочонки с цехинами сыщутся, но золото — Бог с ним, лишь бы Девятный Спас отыскать!

Как только дозволила служба, Зеркалов повёз сына в поместье, куда давным-давно не наведывался, лишь осенью получал от управляющего выручку за урожай. Про свою воспитанницу, Софьину выблядку, Автоном Львович вспоминал редко и с неприятным чувством, как об осколке несбывшегося великого замысла, однако некое чутьё ему говорило, что эта карта разыграна ещё не до конца, что какую-то пользу из девчонки извлечь будет можно.

Поездка в Сагдеево поначалу разочаровала. Петюша, как ни старался, ничего об иконе вспомнить не мог. Зеркалов всюду его водил, во все закоулки заглядывал, и двор обошли, и село — сын лишь головой качал. С главным делом получилась неудача.

Кроме того, возникло нежданное осложнение с племянницей, которая за десять лет выросла в строптивую девку — вот она, Софьина кровь. Василиса безошибочным, прямо-таки сучьим нюхом нашла у Автонома самое уязвимое место, стала грозить жалобой Ромодановскому. Уж этого гехаймрату было совсем не нужно.

Князь-кесарь держал своего ближнего помощника на коротком поводе, не упускал случая лишний раз припугнуть или прижать. Никто на свете не понимал Зеркалова лучше, чем его суровый начальник. Оно и понятно: во многом они были между собой схожи. Я при князь Фёдоре, как Яшка при мне, — бывало думал Автоном Львович. Полезен, да не любезен.

Полное доверие Ромодановский начал выказывать гехаймрату, лишь когда обнаружил у того Ахиллову пяту — когда понял, чем Зеркалову легче всего дать острастку. Как-то раз, прищуря опухлые веки, кесарь обронил с показным добродушием: «Сын-то у тебя, Автономка, юнош хилый, болезненный.