Дева в саду

После Готленда она начала понимать, что такие вожделения немногого стоят. Эд, Дженни, Кроу, Уилки и открытия, с ними связанные, мешали ей любить Отелло или мистера Рочестера. Напротив, они облекали живой плотью ее мечту об Александре. Правда, позже критика Лоджа, трудность роли, подозрительная красота монолога в башне снова перевели его в разряд существ бесплотных. Фредерикино одержимое стремление к совершенству и интеллектуальный снобизм тоже сыграли здесь свою роль. Но теперь белое мерцание в парке, сплетенные тела Пула и Антеи-Астреи пробудили в ней ту неутоленную, жадную жажду. Если Антея, обычная троечница, может… то Фредерика с ее-то способностями должна… И коли уж удалось совратить этого мямлю Пула…

Та Фредерика не знала, что однажды, стареющая женщина на лондонской улице, она скажет себе: «Я исчерпала желание. Мне нужно жить одной». Не знала, что, пораженная и снедаемая желанием в сорок лет, с отчаяньем весьма удобным поймет: желание обманывает всякий раз, но всякий раз поражает, как в первый. В семнадцать же ее попросту тяготила девственность, и, выпив изрядно красного вина и два стаканчика бренди, Фредерика отправилась на поиски того, кто освободит ее от сей обузы.

Первым ей попался Уилки.

– Я, красавица моя, должен бежать, – начал он с деликатностью, которую она осознала лишь позже. – Мне назначено свидание…

– Я вовсе не тебя искала.

– Знаю, но придется довольствоваться мной, ибо он сейчас занят.

Фредерика отхлебнула вина из бокала и сердито буркнула:

– Почему?

– Разве это не очевидно? Прелестная женщина, родство душ, долгая – и безнадежная – любовь…

– Сомневаюсь. Она его не любит.

– Ты, конечно, будешь любить сильней? Ах, Фредерика, спроси меня лучше, любит ли он ее. Что же до твоей соперницы, то она любит гораздо сильней, чем ты. Так любит он ее или нет – вот в чем вопрос. Ответ: он ее боится. И ему это нравится. Его идеал – страх до онемения уст и одеревенения членов, прости за каламбур. И тут у тебя явное преимущество, если тебе хватит ума его осознать. Потому что ты можешь явить ужас голый и беспощадный. А бедная Дженни страшит его не бешеным нравом, а пригородным болотом. Пригород – вот страх нашего поколения: вязаные салфетки, подгузники, ламбрекены, коврик на лестнице, щелчок калитки в мизерном садике…

– Но я сама из пригорода.

– Знаю-знаю, дитя салфеточной страны. Я и сам отсюда, сам пивал славный английский чай с твоим папашей. Но ты же уедешь, черт возьми, уедешь, как я уехал, и наша Королева-девственница[307], наш робкий поэт понял бы это, если бы присмотрелся. А ты для начала не принимай все так всерьез. Любая женщина может заполучить любого мужчину, если она достаточно настойчива и не слишком его любит. Но женщины не желают использовать разум.

– Перестань, Уилки, это неумно.