Теткины детки

Мальчишки бежали следом и кидали в автобус камнями. Один камень разбил окно и упал к ногам Татьяны. Солдатик с автоматом, сидевший сзади — такой солдатик полагался каждому автобусу, — вскочил и залопотал что-то на иврите, а Татьяна подумала, что, пролети камень на сантиметр выше, солдатик мог бы уже не лопотать. И еще подумала, что солдатиков сажай не сажай — бесполезное это дело. Так она побывала на войне.

В фургончике у старых московских знакомых, уехавших всего полгода назад и не успевших обзавестись нормальным жильем, на самом видном месте лежал автомат. По вечерам мужчины брали оружие, собирались по двое-трое и выходили на дежурство. Здесь Татьяна провела свою лучшую в Израиле ночь — спала как убитая под бдительным оком старого московского друга, бродившего под окнами со своей пушкой.

— Странно, — сказала она ему утром. — Вот я русская на двести пятьдесят процентов, а чувствую себя тут как дома."

"— Ты по мужу еврейка, — ответил старый московский друг.

Через неделю после приезда тетка Мура отпустила ее одну на иерусалимский рынок. Поручила купить крошечных, почти игрушечных, кабачков, маслин и скумбрию. Нормальная селедка в Израиле не водилась. Татьяна стояла у бочек с маслинами и глядела, как они из рассола подмигивают ей разноцветными глазками. Вдруг кто-то потянул ее за рукав. Обернулась. В нос ударил запах дешевых духов и распаренного тела. Татьяна отшатнулась и увидела красное широкое лицо с капельками пота на верхней губе. Лицо улыбалось чуть жалкой улыбкой и глядело на Татьяну знакомыми глазами — когда-то голубыми, а теперь выцветшими, покрытыми паутинкой лопнувших кровеносных сосудов, как старый фарфор сеточкой трещин. Татьяна сделала еще шаг назад и увидела фигуру в целом. Фигура не имела определенных очертаний и с трудом была втиснута в ситцевое платье с низким вырезом и огромными красными розами по зеленому полю.

— А ты почти не изменилась, — сказала фигура. — Пошли, ну пошли же! — и потащила Татьяну за собой.

Татьяна, спотыкаясь, бежала за красными розами и гадала — кто бы это мог быть. Наконец прибежали в какое-то кафе. Плюхнулись за столик. Татьяна перевела дух и вгляделась в мелкие рыжие кудряшки, дыбом стоящие над широким низким лбом, в нос-пимпочку, затерявшийся среди барханов малиновых щек, в губы, густо намазанные такой же малиновой помадой. Губы задвигались.

— А я вот… изменилась, — услышала Татьяна и увидела, как толстые пальцы скользят по мощной груди. Ногти на пальцах были короткие, обрезанные почти до мяса, и мясо это выступало из-под ногтей со всех сторон, как будто ему мало было отведенного на пальце места. Татьяна вдруг вспомнила тонкие пальчики с короткими гладкими ноготками и узнала.

— Маргоша! — тихо ахнула она. — Ты как здесь?

— Да я с мужем.