Дерзкие. Будешь моей

Даже не пытается выплыть. Словно находится без сознания. И течение вдруг становится таким сильным, что расстояние между нами только увеличивается.

Нет, нет, нет…Господи, Глеб!

Боже…Помоги.

Хочу кричать, но надо добраться до него. И пока я всеми силами опускаюсь за ним, он проваливается всё глубже и глубже в бездну. Пока и вовсе не пропадает из зоны видимости…

И я открываю глаза, прижатая к его тёплому сонному телу. По моему же бежит неприятная дрожь. Я тут же врезаюсь в него сильнее, чтобы чувствовать. Чтобы отойти от этого ужасного кошмара.

— Эй…Малыш, я здесь, — сквозь сон бормочет он, сильнее обхватив моё тело. — Всё хорошо…Ты чего?

— Ты тонул, Глеб…Ты тонул, — плачу. Снова. Это какой-то бесконечный поток слёз и вселенский ужас. Не понимаю, что со мной происходит в последнее время.

Глеб хмурится, трогая мой лоб, а затем касается его губами.

— Температуры вроде нет. Неужели я укусил тебя и теперь ты переняла у меня эти жуткие кошмары? — шутит он, поглаживая моё лицо и поцеловав в нос. — Успокойся, девочка. Я не тону. Разве что в твоих глазах. Но это мне только по кайфу.

— Обними меня…

— Я и так обнимаю, дикая моя коша. Это просто стресс…Мы сегодня же всё исправим. Наберем тебе всех этих подушек для беременных, удобных тапочек, тёплых халатов, грелок и прочей фигни. Будешь у меня упакованной и пушистенькой…Как маленький котёнок…Дикий, разумеется.

— Ага, — улыбаюсь в ответ, потираясь о его грудную клетку. — А вечером ты позволишь мне себя раздеть и целовать…

— Посмотрим, — хмыкает, на что я обиженно цокаю. — И не обижайся. Как скажет врач.

— Адов…Адов…Во что ты превратился…Такой заботливый папочка… — бормочу я, а он пожимает плечами и смотрит на меня своими голубыми дикими. Практически раздевает ими… И я дрожу…

(Глеб)

Ну, папочка. Ну, заботливый…Не вижу ничего плохого, чёрт возьми.

— Ты по жопе вечером получишь, если будет можно, — поглаживаю её попу и охреневаю от своей молниеносной реакции. — Блядь…

— Дай хотя бы прикоснуться…

— Нет, ведьма…Это билет в один конец. Со мной в душ. А мы не знаем, можно ли…

— Ну вот…Тогда я пошла к Людмиле Эдуардовне. И спрошу у неё! — вскакивает Катя, на что я ржу, глядя на часы.

— Я представляю. Время восемь утра. Ты вваливаешься в комнату к безмятежно спящей женщине и кричишь: «Извините, а нам можно уже потрахаться?!».

Катя хохочет, и я вместе с ней.

— Потерпим уж до вечера, идёт?

— Идёт, — шлёпает меня по руке. — Тогда идём завтракать? И ты позволишь мне приготовить…Помыть посуду… Иииии…

Специально ведь. Провокаторша. Вспыхиваю как спичка. За считанные, блядь, секунды от одной только фразы и представления всего этого…

— Твою мать…Иди сюда, в общем, — тяну к себе её тело, пока она смеётся. Усаживаю сверху. Медленно снимаю с неё футболку.