Проект Деметра

Она, как расплата, как возможность понять, на себе испытать, что творил.

Только теперь-то что? Опять озверевшими по земле бродить?

В комнату грузно опираясь на трость, прошел Маэр. Самер даже отпрянул от неожиданности. Но тот и не посмотрел – прямо к дверям и за них.

Заглянули вдвоем с Радишем – что будет? Ведь и Хранителя порвет, ровно Эрлану.

Лой исподлобья смотрел на старика, а тот головой мотнул Вейнеру: иди-ка. Шах отодвинулся и Хранитель склонился над усопшей. По голове провел дрогнувшей рукой и руку ей своей ладонью накрыл, выпрямился и перед собой смотрит.

– Нет ее, сынок, – проскрипел, наконец, на Эрлана посмотрев. Тот упрямо челюсти сжал.

Встал, в упор уставился:

Маэр долго смотрел в черные от горя глаза и отвел взгляд.

– Тебе бы отдохнуть. Ее не тронут, обещаю, но ты должен поспать и поесть.

Старик понял, что ничего от него не добиться и всеми фибрами души чувствовал, как тот винит, и сделай шаг неправильный – голову свернет, ни на миг не задумываясь, что делает.

Огладил руку Эйорики, вглядываясь в ее лицо:

– Нам всем ее не хватает. Особенно сейчас. Без нее в ваших сердцах холод и ожесточение.

– Хватит! Ты все знал и ничего не сделал, чтобы предупредить беду. Даже мне не сказал. И не тебе здесь быть, – качнулся к старику Лой – в глазах и голосе бузумь ярости. – Уходи, иначе вынесут вместо нее.

Маэр тяжело посмотрел на него и кивнул: слышу, вижу, что не соображаешь, кому грозишь. Но запомню.

Вейнера подтолкнул на выход и вывел его.

Встал спиной к двери лицом к поминальному столу и задумался. В глазах стальной блеск и видно, что нехорошее думает. Но только бросил:

– Не трогайте его, – и ушел.

Вейнер проводил его хмурым взглядом и вернулся к брату.

Эрлан щеки жене грел, целовал шепча:

– Ты вернешься, я знаю, голубка. Я дождусь, никому тебя не отдам, никто тебя не потревожит. Все хорошо будет, родная.

Шах переносицу сжал – слезы навернулись. Но как бы не было больно, надо кончать с этим трагифарсом.

– Не надо, – уставился тяжело, исподлобья. И не видел бы его сейчас Шах, не поверил бы, что он вообще таким может быть. А ведь в чем только не подозревал.

– Надо, Эрл. Давай похороним ее и уйдем. Нам нечего здесь больше делать.

Лой задумался, взгляд застыл.

– Ты не один, Эрл. Я виноват. Но это было. Сейчас все иначе – я с тобой. Нас двое. Отпусти Эру, ее уже не вернуть. Не мучай себя.

Эрлан смотрел на брата холодно, лицо менялось, превращалось в хищное, презрительное.

– Готов уйти – никто не держит. Иди. Я шел двадцать лет. Желаю, чтоб каждый твой день был таким же, как мои.

Мстительный тон, этот горячий в ненависти шепот, жег Шаха. Но вызывал не раздражение, а вину, не желание послать, наорать, а добиться, чтобы его тоже услышал.

– Ты имеешь право так говорить. Да, имеешь. Но речь сейчас о тебе, а не обо мне.