Дело Судьи Ди

Полог откинулся, и в чайную вошли, весело переговариваясь, несколько преждерожденных в официальном платье — по виду служащие какого-то близлежащего управления. Приближался обеденный час, и в чайной «Жасмина аромат» становилось все более оживленно.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Фирузе страшно гордилась мужем и всячески пыталась нынче днем втолковать маленькой Ангелине, какая честь оказана их семье. После она утверждала, что та вполне ее поняла…

Поглядели, умиляясь, на мирно спящую Ангелину. Перешли к столу. Потолковали о погодах, потолковали о видах на озимые урожаи, потолковали об увидевших свет в последние месяцы шедеврах изящной словесности и каллиграфии. Все, как подобает просвещенным людям.

Перешли к вопросам более насущным.

— Не тушуйся, Богдан, — говорил Мокий Нилович, аккуратно промокая носовым платком лоб, слегка запотевший от обилия выпитого горячего чая. — Ханбалык посмотришь… Эх, красивый городище… Величавый!

— Неловко, Раби Нилыч, — отвечал Богдан. — Несообразно… Я еду, а вы, начальник мой прямой, — нет. Что ж вас-то они не пригласили?

Раби Нилыч улыбнулся добродушно и так широко, что даже косматые брови его, казалось, еще больше встопорщились и слегка задрались кверху.

— По телевизору видел, — солидно кивнул Богдан. — Внушает.

— Разве по телевизору прочувствуешь, как они шаг-то печатают? Эх… — Раби Нилыч мечтательно уставился в пространство, на какое-то время, видимо, погрузившись в сладостные воспоминания молодости.

Фирузе и Рива по ту сторону большого круглого стола меж тем перешептывались о чем-то своем, о девичьем.

— А я, честно сказать, если бы меня позвали, не порадовался бы, — вернулся к действительности Мокий Нилович. — Стар стал, торжественные эти собрания не по силам. Лучше уж домой, к батьке Нилу в Хайфу… Соскучился — сил нет! Сколько уж лет не был, все недосуг, недосуг… И главное, как человек устроен сообразно: пока сила есть, так оно и ништо, а вот как дряхлеть начинаешь и пользы от тебя становится — с гулькин нос, так и ты от дел своих нескончаемых вроде как в душе своей отрешаешься, неважны они тебе становятся, хотя, казалось бы, еще год назад без них и жить не мог, во сне не жену и не дочку, а бумажки свои видел… А теперь чуть глаза закроешь — так будто наяву: море, сикоморы, тамариски… пальмы ветвями трясут на ветру… Эх! По весне-то на Вербное, глядишь, не вербой тутошней, а, ровно в детстве, пальмой размахивать стану…

Фирузе, как ни была увлечена воркованием со своей молодой подругою, — услышала.

— Это вы точно подметили, Мокий Нилович, — подхватила она. — Богдану и впрямь, верно, дела снятся.