Дела минувшие

Раз – их и след простыл. К «демону» вразвалку подошел рослый детина с наглой ухмылкой:

– Что я вижу? Новая рожа завелась! Ну-ка покажись, кто таков. У нас к новеньким интерес!

Он взял питерца за грудки и потряс. Руки у парня были огромные, красные и в регалках[63]; одна из них изображала якорь.

Лыков ухватил наглеца за кисть, резко повернул и ответил в тон:"

"– Ну-ка, ну-ка… Что я вижу? Никак якорь. Ты моряк, что ли, братское чувырло? Покажись, кто таков.

Парень заорал от боли и попытался вырваться, но куда там. Новенький выкручивал ему руку все сильнее. Крик перешел в вой, потом в визг. Кругом столпились другие арестанты и с интересом наблюдали. Со своих постов пялились караульщики, но тоже не вмешивались.

Ослабив хват, питерец взял обидчика за плечи, развернул и могучим пинком послал в сугроб.

– Знай свое место, линючий пес!

Зеваки быстро разбежались кто куда. С боков осторожно подступили сокамерники Алексея. Купеческий сын сиплым голосом укорил его:

– Зачем вы обидели Вовку Анафему?! Теперь они вам отомстят. Бегите к старшему надзирателю и проситесь в карцер! Скорее! Иначе на вечерней молитве вас поймают и страшно изобьют.

– Будет тебе стращать, Федор. Какой еще Анафема? В порошок сотру любого, кто вздумает меня учить. Они – это кто? Говори.

Мельхиседеков поддержал соседа:

– Федька правду сказал, дело ваше плохо. Это куклиши четырехугольной губернии[64], хозяева здешней тюрьмы. Все их боятся, и на то есть причины. Злые – страсть! И силы огромной, особенно Шепелявый Антихрист. Так-то их трое, но этот главный. Вы побили Анафему, самого слабого из них и самого наглого. Помимо Антихриста имеется еще Мишка Жох, дважды из Сибири бежал. Кличка всей команде – Три богатыря.

– Тьфу! – рассердился «демон». – И прозвища у них какие-то дурацкие. Анафема, Жох, Антихрист… Давно ли их мордой в парашу не макали? Я ведь макну.

Но старожилы настояли и увели его в камеру. Авось страшные злодеи постесняются зайти в благородный коридор.

Зимой тюрьма ложится раньше. В восемь вечера в коридорах все камеры выстроились на вечернюю поверку с молитвой. Лыков на нее не пошел. Староста исправительного отделения попробовал пенять за это новенькому, но был послан в известном направлении. На ночь камеру заперли снаружи, первый день закончился спокойно.

Утром подследственного вызвали на допрос к судебному следователю Шульцу. Тот с ходу взял арогантный[65] тон, грозил каторгой и требовал признаться в наличии умысла на убийство. Подследственный слушать его долго не стал, заявив, что доказательств вины у крючкотвора нет:

– Кто свидетели? Предъявите их показания, дайте очную ставку. Я плюну в их лживые глаза, а на суде мой адвокат устроит обвинению публичную порку.