Большие дела

— Ну Егор, — восклицает Трыня, открывая дверь в квартиру и пропуская меня вперёд. — Он упал на дно, это он сам так говорит, и поэтому пытается сейчас возродиться. Я тоже был на дне, а благодаря тебе и отцу, ну… новому отцу, Платонычу, возрождаюсь. Вот и всё.

— То есть вы рассказываете друг другу, как идёте к новой жизни?

— Блин, Егор! Да! Тебе-то что? Идём к новой жизни, что плохого?

— А он тебе рассказывал про изъятую кагэбэшниками коллекцию порнографии, в том числе и однополой?

— Да, рассказывал. Ну правда, Егор, чё ты нудишь? Пошли, я тебе кофе сварю.

— Я просто понять пытаюсь, — говорю я. — Ты видишь в нём родственную душу, а он что в тебе видит? Как ты думаешь?

— Я не хочу про него больше, — злится Трыня. — Ты что, будешь мне говорить с кем типа общаться, а с кем нет?

— Не удивлюсь, — хмурюсь я, — если окажется, что он педофил. Знаешь, кто такие педофилы?

— Не знаю, что-то хреновое, наверно.

— А ты на тренировки ходишь, кстати?

— Ну, хожу. Парочку пропустил, а так хожу.

— А почему пропустил, с Эдиком гулял?

— Блин, да ты замаял уже с этим Эдиком, в натуре.

— Ладно, — киваю я, — не буду больше тебя с ним маять. Просто вот представь ситуацию. Живёшь ты по-прежнему в Берёзовском, в интернате. А того мудилу, который на тебя наезжал, я не вырубил. Ну просто так сложилось, что он продолжает до тебя докапываться, бьёт, унижает и грозит тебя «опустить». И ты не знаешь, что у него в голове, действительно он хочет тебя оттарабанить или просто прикалывается.

Воспоминания не самые приятные, судя по тому, что Трыня сразу мрачнеет.

— И чё, Снежинский тебя оттарабанить хотел?

— Погоди, потом вопросы задашь, если что-то останется непонятным. И вот в один прекрасный день этого твоего урода вяжут менты, ставят на учёт и говорят ему, мол если ещё раз так себя поведёшь, сядешь. То есть они его не сажают, не избивают, а просто объясняют на пальцах. И он такой хоба, типа задумался. Мля-я-я, думает он, как я хреново жил всё это время, теперь я буду жить правильно. Исправлюсь, в натуре.

Трыня молчит, поджав губы и насупившись.

— И тут раз, мы с Тимурычем в очередной раз приезжаем, тренировки там, все дела, и ты смотришь, я обнимаюсь по-братски, ручку жму этому гандону, который тебе вдуть хотел, который унижал тебя, который тебя ни в грош не ставил и наслаждался твоими страданиями. И ты такой, Егор, а чё, ты с этим козлом подружился что ли? А я тебе небрежно так отвечаю, Андрюха, ты чё будешь мне диктовать с кем дружить, а с кем нет? Он изменился, он теперь другой, такой же, как я и у нас с ним много общего нашлось.

Он пыхтит, надеюсь, представляет картину.

— Андрюх, я тебе не классный руководитель и на урок отвечать не требую. Ты просто сам для себя взвесь, что к чему, а мне ничего говорить не нужно. Я тебя всё равно, как брата люблю.