Декстер в деле

С этим мы, кажется, все согласились — вряд ли кто-то умудрился бы вырезать подобные художества в открытую. Впрочем, я не стал еще раз говорить об этом Деборе — сестра и так уже слишком много суетилась не по делу, — ни к чему привлекать к себе лишнее внимание.

Единственную передышку я урвал почти в час дня: Эйнджел предложил подбросить меня на работу, и по пути мы заехали на Восьмую улицу, где и пообедали в его любимом ресторанчике «Маленькая Гаванна». Я съел вкуснейший стейк по-кубински, приготовленный со всеми причиндалами, а на десерт — фруктовый флан и целых два фирменных печенья. А потом, уже совсем довольный, приехал на работу, показал на входе свой пропуск и вошел в лифт.

Двери лифта закрылись; Пассажир неуверенно поерзал, и я изо всех сил стал вслушиваться, гадая, то ли он так реагирует на утреннюю праздничную бойню, то ли это уже я сам лука переел с бифштексом. Но больше ничего от него не добился — лишь дрогнули во тьме невидимые крылья… верный признак того, что что-то идет не так, как следует. Только непонятно, при чем тут лифт. Возможно, из-за недавнего отпуска от служения Молоху Пассажир впал в некое замешательство? Разумеется, Пассажир, хоть сколь угодно менее, чем обычно, готовый к действию, мне ни к чему. И я как раз озадачился, что бы предпринять на сей счет, когда двери лифта открылись и все вопросы разрешились сами собой.

Из коридора прямо на нас не мигая таращился сержант Доукс, словно знал заранее, что мы сейчас поднимемся; я аж оторопел! Доукс меня никогда не жаловал — всегда питал какие-то беспочвенные подозрения, считал меня настоящим чудовищем и был намерен это доказать. Потом Доукса изловил некий хирург-любитель и отрезал ему ладони, ступни и язык, и хотя я претерпел существенные неудобства, пытаясь спасти сержанта (ведь это я помог вызволить большую его часть!), он решил, что я и виновен в его новом, изрядно потрепанном обличье, и невзлюбил меня еще сильнее.

Не спасало даже то, что теперь, без языка, Доукс был неспособен выговорить хоть что-то мало-мальски связное: он все равно пытался говорить свое, а мы, все остальные, были вынуждены терпеть какое-то подобие нового языка сплошь из одних «ы» да «мм». Звучало это так назойливо и угрожающе, что слушатели, силясь разобрать хоть что-то, сами тем временем озирались в поисках аварийного выхода.

В общем, сержант Доукс сидел в проходе в инвалидном кресле и пялился на меня с таким выражением, как будто я старушек насилую. Я приготовился к очередному выплеску злобной тарабарщины, а сам раздумывал, нельзя ли попросту протиснуться мимо него… Больше ничего не происходило, пока лифт не начал автоматически закрываться. Но прежде чем мне удалось ретироваться вниз, Доукс вскинул правую руку (точнее, сверкающую сталью клешню) и застопорил двери.