Действуй, жена!

Я прижимаю Киру к себе и осторожно целую в губы, в щеки, в глаза. Чувствую родной запах любимой женщины и мысленно отвешиваю себе хорошего пенделя. О чем я вообще думал, когда понесся в Москву? О своем сраном таланте, о будущих поклонницах и славе. И если по чесноку, меньше всего я сожалел о Кире. Считал ее проходным вариантом. Первой любовью, которую пришла пора оставить в юности. Зато через пятнадцать лет хватило ума понять самое главное. Нет ничего важнее любимого человека. Можно обставить весь дом статуэточками Оскара, можно получить до фига престижных премий. Но какое от этого счастье, если твою постель кто-то греет за бабки? В чем заключается радость, если живешь с человеком, к которому испытываешь в лучшем случае равнодушие? И зачем тебе слава и богатство, если после твоей смерти все нажитое тобой достается какой-то посторонней женщине, умудрившейся выйти за тебя замуж и наставлявшей рога?

«На самом деле, — морщусь я, чувствуя Киркину голову на своем плече, — если нет настоящих чувств, то можно довольствоваться и суррогатом счастья. Мнить себя великим, получая премии и награды, ухмыляться реакции приятелей, исходящих слюной, когда входишь в кабак с новой девчонкой, трахать какое-то идеальное тело. Все сгодится, когда попросту не умеешь любить. А уж если господь подарил тебе и талант, и любовь, то нужно загребать обеими лапами и считать себя везучим сукиным сыном».

За своими мыслями я не сразу замечаю, что автомобиль уже припарковался около ресторана. И лишь нежный голос Шакиры выводит меня из раздумий.

— Приехали, Лешенька, — шепчет она, держа в своих ладошках мою больную руку.

— Да, малыш, — киваю я, глядя на небольшую повязку на предплечье. Сама Кира действует на меня как лучшее целебное средство.

— А ты не пробовала лечить наложением рук? — смеюсь я, выходя из машины. Тащу жену за запястье и тут же под свист и улюлюканье гостей подхватываю на руки. Вношу в ресторан, слыша сзади причитания мамаши:

— Осторожно, Лешенька… Больная ручка…

Делаю вид, что не слышу, иначе сорвусь. И все застолье воспринимаю как водевиль, где мне поручена самая главная роль. Моим весельем заражается жена. Во всяком случае, с ее лица сходят грусть и растерянность. И только когда мы остаемся одни в спальне, заявляет решительным голосом."

"— Не знаю, сколько продлится наш брак, но очень тебя прошу, Воскобойников, никогда больше не играй со мной. От твоего взгляда героя-любовника можно запросто заработать сахарный диабет. Актрисам, работающим с тобой в паре, молоко положено за вредность.

— Как ты догадалась? — изумленно спрашиваю я, по праву считая себя хорошим актером. Никому никогда в голову не приходило усомниться в моей искренности. Или не хотелось.