Дед

– Как же так, Андрей Андреевич? Чем же вы так угодили губернатору?

– По секрету, – сказал Ганин и оглянулся. – Я его дочку шпилю.

– Не понял.

– Что непонятного? Страсть у нас с ней.

За его спиной восхищенно выдохнули:

– Красавчик!

– Я вам больше скажу. Когда стану губернаторским зятем – разгоню вашу контору к чертям собачьим!

– Погоди-ка, – усач нахмурил брови. – Так у губернатора вроде ж был сын?

Принесли его вещи – носовой платок, нож, паспорт, мобильный телефон.

Спросили:

– Все на месте?

– Нет, – сказал он. – В камеру надо вернуться. Книгу оставил в камере.

– В камеру ты вернешься, – пообещали ему. – Раньше, чем думаешь.

– Я без книги не пойду, – уперся Ганин. – Это память, подарок.

– Вот ты черт! – огрызнулись на него. – Ладно, пойдем в камеру.

В сопровождении нового полицейского Ганин пробухал берцами по лестнице, ведущей в трюм, прошел тусклый коридор и остановился перед дверью – теперь уже не его, а чужой камеры. Ключи звякнули. Дверь грохнула и отошла.

– Давай там шустро, – напутствовал полицейский. – И клопов не принеси.

Отец Дормидон сидел на нижней шконке и задумчиво перебирал четки. Увидев Ганина, он подскочил:

– Жив? Жив, паскудник! А я уж беспокоюсь: не убили они тебя наверху?

Ганин потупился.

– Я это, отче, попрощаться зашел. Выпускают меня.

– Да ну? – не поверил священник. – Это как же ты учудил?

– Говорят, губернатор распорядился. Я же танк в лесу нашел. И сдал властям. Говорят, за заслуги перед обществом.

– Ну, орел! – восхитился отец Дормидон. – В огне не горишь!"

"В порыве чувств он притянул Ганина к себе и обнял. От попа пахнуло застарелым ладаном, пылью и почему-то лесной ягодой земляникой. Ганин не смог сдержаться и обнял попа тоже. Потом поп отстранился, обсмотрел его с головы до ног и утер слезу. Фингал у отца Дормидона, полученный в драке с неизвестным Ганину священником, почти сошел. Кожа под глазом еще кое-где продолжала зеленеть. Но большей частью уже пожелтела, стала по цвету почти неотличима от нормальной.

– Сколько ж тебе осталось сидеть, отче? – спросил Ганин.

– Да немного, служивый. Отсижу два денька, а потом еще два отсижу. И тронусь в свою Каменевку, – отец Дормидон перестал называть Ганина шпионом и перешел на дружелюбное «служивый». Видимо, иностранный камуфляж и берцы Ганина продолжали сбивать его с толку. Но раз человека выпускали, раз сам губернатор вступился за него, значит какой он шпион? Значит, служивый.

– Крест-то, – сказал Ганин, – отдать тебе?

– Я те отдам! – замахнулся поп. – В кресте спасение твое! А потому носи и почаще в небо поглядывай! Вспоминай Творца! И, взглянув на небо, молитовку твори – про себя или вслух. Верую, говори, во единаго Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым.