Дед

– Я все прекрасно понимаю, – сказал Ганин и в следующий миг заорал: – Полиция!

Полицейские вломились в дверь оба одновременно – и застряли.

Разом пройти сквозь дверной проем их массивные зады не смогли. Несколько секунд были слышны пыхтение и треск ткани форменных брюк. Потом дверной проем сдался и втолкнул их внутрь.

– Что? Как? Игорь Константинович! – полисмены были уверены, что кричал Соловьев.

Этот Ганин, этот недобитый и стремный уголовник наверняка уже повалил Соловьева на пол и теперь душит его. Один из полисменов пальцем пытался поддеть застежку на поясной кобуре: он будет стрелять! Он применит табельное оружие, и никто не осудит его за это.

Застежка кобуры не поддавалась, а Соловьев – к их удивлению – стоял посреди кабинета цел и невредим.

– Спецназ! – уважительно прокомментировал появление бойцов Ганин.

– Игорь Константинович… – уже неуверенно, оставив застежку, произнес полисмен.

– Что «Игорь Константинович»? Я уже сорок лет Игорь Константинович! – Соловьев шагнул сквозь них вон из кабинета, бортанул одного из полисменов плечом. – Устроили тут балаган!

– Игорь Константинович! – закричали ему вслед уже оба. – Исполнять?

Ответа не последовало.

Что нужно было «исполнять», Ганин не понял и поначалу встревожился. Тревога усилилась, когда его повели по коридору и, вместо того чтобы спустить в камеру, толкнули в спину – мол, двигайся дальше. «Неужели и впрямь пристрелят?» – забеспокоился он. Рассудок успокоил: «Не может такого быть. Не в районном же отделении полиции». Паранойя возразила: «Именно что в районном. Далеко, дико, круговая порука и суда ни на кого нет». Рассудок рявкнул: «А ну заткнись!»

Ганина привели в другой кабинет, где тоже стоял стол, а за столом сидел полисмен, незнакомый ему. От других его отличали роскошные подкрученные усы.

– Ну? – спросил усач.

– Освобождаем.

– Как так? – удивился он.

– Особое распоряжение губернатора.

У Ганина закружилась голова. Ноги стали ватными, и он пошатнулся.

– Стой смирно, Андрюха, – поддержал его за плечо полицейский.

Усач взялся заполнять бумаги, и, казалось, им не было числа. Заполнив одну, он ставил на нее печать, откладывал в сторону, тут же из стола доставал следующую. Ганин и сопровождающие стояли и ждали. Трижды ему предлагали на бумагах расписаться.

Каждый раз, наклоняясь с ручкой, он внимательно читал документ: не дай бог распишется под каким-нибудь диким признанием – с этих станется. Но бумаги были обычными формулярами, и в конце концов он ставил подпись.

Усач поднял трубку телефона. Не набирая номера, продиктовал кому-то:

– Ганин Андрей Андреевич. Да. Несите все.

Он вернул трубку на место и поднял на Ганина глаза.