Дебютная постановка. Том 2

«Левшин приехал, чтобы высказать все, что он обо мне думает. Что я плохой вокалист, выскочка, самозванец, развратник и бездельник, что я не заслуживаю всех тех почестей и благ, которыми меня одаривает государство. Что я своим великим самомнением разрушил его жизнь. Он так и не простил тот терцет из «Фауста». В дом я его не позвал, разговаривали в саду, и гроздья сирени у самого моего лица пахли так упоительно! Говорил Левшин долго. Я его слушал и понимал, что мне его ужасно жалко. Несчастный человечишко, собственными руками сломавший себе артистическую карьеру. Захотелось его утешить. И я сказал ему о своей болезни. Боже мой, как он обрадовался! Как шипел мне в лицо, брызгая слюной, что судьба наконец разобралась, что к чему, и воздала мне по заслугам. И как он счастлив, что мне как оперному артисту пришел конец."

"В этот момент я представил себе, что эти же самые слова будут говорить, пусть и не всегда вслух, многие люди. Даже те, кто дружил со мной, ел и пил на моих сабантуйчиках, одалживал у меня деньги, просил что-то привезти с гастролей, бешено аплодировал мне на спектаклях. Кругом одно только лицемерие, одна ложь. На самом деле никто никого не любит, а чужому несчастью все только радуются.

И тогда я решился. В моей жизни больше нет смысла, если я не смогу петь. Лучше я уйду раньше, чем обо мне кто-то скажет, что я кончился как певец.

Прощайте».

Записку Губанов сунул в карман. Он ее сожжет, но потом, в другом месте. Пусть все выглядит как ритуальное убийство или убийство из мести. А лучше – как и то и другое, чтобы было совсем уж непонятно.

Однажды Виктор Лаврушенков, отец Юркиного друга Славика, рассказывал Николаю, как Астахов в его присутствии небрежно засунул в книжный шкаф фотографию хорошенькой девушки, и с укором и негодованием рассуждал о любвеобильности певца, сокрушался, что тот разбивает девичьи сердца почем зря и никак не остепенится. Вот и славно. Если фотография по-прежнему там, куда ее положили, то она будет весьма кстати.

В комнате включать фонарик опасно, но он и так справился: в распахнутые окна лился лунный свет. Нужно написать какую-нибудь загадочную записку. Какую? Терцет из «Фауста», скандал с тем самым Левшиным, который, как выяснилось, сегодня приезжал… Да, Владилен рассказывал ему эту историю. Николай ничего не понял, тогда Астахов достал из книжного шкафа большую книгу, сказал, что это клавир, сел к роялю, открыл ноты в том месте, где лежала закладка, и стал напевать одну и ту же мелодию, но с разными словами. Сам себе и аккомпанировал. «Закладочку держу, чтобы долго не искать, – пояснил он с кривой усмешкой. – Очень уж памятная вышла в тот раз репетиция. Мне про нее частенько приходится рассказывать, многие интересуются. Все любят послушать про скандалы, чужим грязным бельем потрясти.