Давайте поиграем, папа-босс!

Вспоминать тяжело. Глаза щиплет от слёз. Но я проглатываю их и не собираюсь плакать из-за этого урода босса!

Два месяца прошло!

Срок-то большой. Мог уже остыть.

— Ну, что ж, одевайся, — она отстраняется от меня, и моё сердце не выдерживает. Говорит мне «прощай», и я, чувствуя себя трупиком, встаю с кресла, одеваюсь и обратно сажусь на стул. — Ты мне, прежде чем я скажу результат, расскажи.

Она отчего-то хихикает, а мне не до смеха.

— Ты на новый год, что ли, того?

Лицо вспыхивает от этой фразы, и я смущённо, теребя край свитера, киваю.

— Вот это у тебя праздники выдались!

Безумные! И вот зачем надо было тогда, двадцать пятого декабря, пойти в это кафе?

— Расскажешь? — подмигивает.

— Ты мне сначала скажи, что со мной, — поторапливаю её. У меня нервы не железные.

— Ну, ты очень весело отметила новый год, кажется, — усмехается. — Беременна ты, подруга.

Мама дорогая…

Какая беременность?

Вы о чём?

Да, новый год прошёл отлично, но, но, но… Мы же предохранялись, да? Я помню, как послышался звук разрываемой фольги. Ну, я в книгах читала, что если такой есть, значит, парень предохраняется. Блин, надо было проконтролировать? Я честно не помню, что было. Всё в тумане. Я и так на пике от его ласк. Короче…

Он чего, с ума сошёл?

— Эй, на тебе лица нет, что случилось? Беременность — не болезнь. Ответственность огромная, конечно, но… Справишься.

— Что-что? — говорю онемевшими губами. Плохо становится, что я беременна от человека, который обрубил со мной все связи много недель назад. И судя по всему, запретил видеться с его дочерью, к которой я безумно привязалась. Я же ей писала. И там «Прочитано» стояло. Снежка бы отправила голосовое. А Марат бы молча прочитал. Да, точно. Всё так!

— Я устроилась на работу, — выдыхаю. Желаю убиться головой об стену. — Босс там…

У меня ноги сводит от одних только мыслей о нём.

— Хорош собой, — отзываюсь о нём очень скромно. — И, в общем… Знала бы ты, Сашка, во что я влезла…

Поиграла, чёрт возьми, с миллиардером, решив поставить его на место! А в итоге теперь я — мать-одиночка, к тому же студентка. И вряд ли теперь я скажу папаше о своём ребёнке. Потому что он — говнюк. Любил бы — написал.

Но теперь я знаю точно, что нет. Не такие уж у нас и крепкие чувства.

От этого в носу что-то щиплет.

Ещё чуть-чуть — и расплачусь.

— Блин, Варь, ты чего? — подруга обнимает меня за плечи, а я уже, не стесняясь, рыдаю в голос. Вытираю слёзы, что градом стекают по щекам. — Да ладно тебе. Папашку ты знаешь. Вот ему скажешь — всё о’кей будет. Забей. Ну, девять месяцев походишь. Первые — вообще незаметные. Ну, там, помимо токсикоза, знаешь… Но! Может повезти, и…

Я не слушаю, просто плачу.

— Да не в этом дело, — втягиваю сопли и снова смахиваю слёзы. — Просто как ему теперь сказать? А дочери его? Это ужасно-о-о, Са-а-аш.