Дань псам. Том 1

Остались лишь те, у кургана. Их время пока не пришло, пусть поживут еще, не зная, что в Черном Коралле все изменилось."

"Он устал – охота заняла больше времени, чем ожидалось. Да, необходимо передохнуть. Провидомин обвел взглядом вокруг, разглядывая систему полуосыпавшихся траншей, которые саперы ухитрились выкопать, не располагая практически ничем помимо складных лопаток. И остался впечатлен. Да, эти малазанцы – солдаты совершенно особенные.

И однако даже здесь лес понемногу восстанавливал свои права.

Присев в нескольких шагах от коленопреклоненного трупа, он опустил голову на перчатки. Они пахли кожей, потом, засохшей кровью. Запахи прошлого – которые вдруг вернулись. В памяти звучали давние отголоски, скрип доспехов, шелест ножен о бедра. Маршируют ряды урдомов, забрала сплошных шлемов опущены, скрывая лихорадочный блеск в глазах. У городских стен выстраиваются в квадраты бетаклиты, готовясь ударить на север. Рукопашники-скаланди и голодные орды тенескаури, словно оскаленные в отчаянии зубы. Он вспоминал, как вся эта масса двигалась по равнине, вздымаясь огромными валами, подобно потоку, и за каждой волной оставались тела ослабевших и умирающих, а вокруг тел в потоке образовывались завихрения – соседи разворачивались в строю и кидались на упавших товарищей.

Если больше некого, армия пожирает сама себя. Он тогда просто взирал на это безо всякого выражения, закованный в броню, а вокруг пахло железом, кожей, потом и кровью.

Солдаты, что сражаются за правое дело – во всяком случае, за такое, которое сами считают правым, – могут хранить в себе чувство гордости, подразумевающее, что никакие жертвы не напрасны. Укрепившись подобным образом, они способны оставить войну позади, вернуться к другой, к новой жизни. И как бы гротескно ни был несправедлив окружающий их мир, нынешний мир, ветеран хранит священные воспоминания о пережитом.

Но сражаться в несправедливой войне… это совсем другое. Если у тебя осталась хотя бы капля совести, невозможно забыть о совершенных преступлениях, о крови у тебя на руках, об откровенном безумии тех времен, когда честь сделалась ложью, долг – кляпом, чтобы затыкать другим рты, и даже отвага оказалась грязной и дурно пахнущей. Неожиданно обнаруживается, что против несправедливости нет никакой защиты, от нее нельзя укрыться в воспоминаниях о праведном прошлом. Недовольство просачивается наружу, заполняет собой каждую пору, становится гневом. Его нельзя озвучить, невозможно высвободить, давление все нарастает. Когда сдерживать его больше не удается, самоубийство представляется самым простым выходом, единственным настоящим избавлением.

Логику Провидомин в этом видел, но одной логики здесь недостаточно.