#8-Дань Псам

И так думал не он один. Я тоже. У меня как будто отняли выбор. Он овладел моим будущим и делал со мной все, что хочется.

- А отец…"

"- Должен был меня переубедить? - Она засмеялась, но это был горький смех. - Ты мог не заметить, но я была испорченной. Несносной. Может, он и пытался, только я не помню. Похоже, он был рад моему уходу.

Нет, это была не та Чаллиса, которую он знал.

- Дом Видикас владеет маленьким зданием в порту. Его почти не используют. Там два этажа. Первый - просто склад, забитый материалами, остающимися от постройки лодок для торговцев. На втором этаже живет плотник, когда мы его нанимаем. Я… была в той комнате и… у меня есть ключ.

Была там? Он удивился тому, как она смешалась. Но ненадолго. “Она уже пользовалась комнатой. И не раз. Для делишек вроде того, на которое намекает сейчас. Чаллиса, зачем же тебе именно я?”

Заметив нерешительность, женщина склонилась и положила ему руку на плечо. - Мы просто встретимся там, Крокус. Поговорим. В этом месте можно поговорить, не опасаясь чужих глаз. Просто поговорить.

Он понимал, что “это место” не для разговоров.

И сегодня вечером его там будут ждать.

Что же де… - Ой!

Служанка дала ему затрещину. Резак изумленно вытаращился.

- Если я работала, нося тебе треклятый завтрак, будь любезен его съесть!

- Прости! Я задумался…

- Когда жуешь, думается легче. Ну, не заставляй меня подходить снова.

Он уставился ей вслед. “Будь я из благородных, она на такое не решилась бы”. Тут он заметил взгляд человека, сидевшего напротив.

- Вижу, у вас есть подход к женщинам.

- Ха, ха.

***

Случайности иногда могут приносить неожиданные милости, и Сцилларе - хотя она не ведала об этом - в этот миг была дарована милость. Она не думала о Резаке. Нет, она сидела напротив малазанского историка, Дюкера, сражаясь с инстинктивным желанием обвить его руками, невинным удовольствием развеяв молчаливое горе. Она понимала: ее удерживает страх, что он не одобрит сочувствия. Это - и еще возможность, что она “прочитала” его неправильно.

Суровая жизнь заставляет нас закрывать и делать непрозрачными все пути, пока, наконец, ни одной отдушины не остается скрытой во тьме душе, и никому не внятны ее стоны, протесты против несправедливости, долгие и мучительные периоды грусти. Суровость внешняя рождает огрубение души.

Она отлично знала, что грусть невозможно исцелить. По сути, это не порок, не упадок, не болезнь духа. Грусть всегда имеет причину, и считать ее неким видом слабости - означает проявлять невежество или, еще хуже, трусливую лживость. Как будто счастье - единственный законный способ существования.