Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

Она-то знала, что такое изменять – изменять себе. Вот вы утверждаете, что кого-то любите или к чему-то привязаны, а потом, не успев даже осознать, что стрелка отклонилась от сорока миль, не успев ощутить усталость, вздохнуть, сказать себе: «Я не смогу привязаться к этому человеку или любить что-то всем сердцем»; вы видите, что дверь захлопнулась, и вы мечетесь по улицам. И теперь поздно утопать в собственных слезах и месяцами стараться вычеркнуть все из памяти, вы уже изменили, изменили, изменили.

Сольё – яркие огни и темные пятна, извилистая, идущая под уклон дорога, взметнувшийся ввысь собор. Проехав до конца одну улицу, потом другую, она резко затормозила меньше чем в метре от серой церковной стены. Повернула ключ зажигания и разрешила себе больше не сдерживаться – уронила голову на руль, слез не было, только рыдания сдавили грудь, и, хотя она не пыталась их подавить, они все равно не вырывались наружу, а подступали в виде какой-то странной икоты. Губы касаются повязки. Волосы падают на глаза поверх проклятых очков, делающих ее похожей на сову. Теперь это ты, точно такая, какая ты есть на самом деле, у тебя остались лишь правая рука и разбитое сердце, но все равно, не останавливайся, не задавай лишних вопросов.

Она позволила себе побыть несколько минут – три или четыре, а может, и того меньше – в этом состоянии, потом осторожно откинулась назад на спинку сиденья, сказав себе, что мир бесконечен, жизнь длинная, а вообще-то, ей хочется есть, пить и курить. Над головой простиралось ясное, великолепное ночное небо. А на карте, которую она могла развернуть здоровой рукой, по-прежнему значились такие названия, как Салон-де-Прованс, Марсель и Сен-Рафаэль. Бедняжка моя, ты же просто-напросто страдаешь маниакально-депрессивным психозом. Да, страдаю. И к тому же очень замерзла.

Она нажала на кнопку, и крыша машины взлетела, как по волшебству, в небо Сольё, закрыв звезды и оставив ее, Дани Лонго, в мире, напоминавшем домики ее детства, которые они сооружали из простыней в приютском дортуаре. Она зажгла сигарету, слишком крепкую, и в горле запершило, как в первый раз, когда она закурила в пятнадцать лет в том самом домике – сигарету передавали из рук в руки, не больше одной затяжки, а потом заходились надсадным кашлем, а любимчики сестры-надзирательницы, сидевшие в дортуаре, начинали шипеть: «Тише, тише!» И тогда зажигался свет, появлялась сама сестра-надзирательница в ночной рубашке из грубого полотна, на выбритой голове напялено невесть что, лишь бы прикрыть лысину, и начинала раздавать тумаки направо и налево; приходилось подтягивать коленки к самому подбородку и выставлять локти, тогда ей самой доставалось не меньше, чем остальным.