Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

А потом подбирал первую попавшуюся девицу, отдающуюся за деньги, чтобы избавиться от желания, которое вызывала у меня Анита. Я хочу, чтобы вы меня поняли. Первый раз я взял ее силой, это случилось в агентстве как-то днем в субботу, когда мы пришли поработать и оказались там только вдвоем. Наверное, это было самое удачное из того, что я сделал в своей жизни, потому что мы тогда зачали Мишель, и я женился на Аните восемь месяцев спустя. Я знаю, что, по крайней мере, до свадьбы у нее было ко мне что-то вроде влечения, даже если допустить, что это было не больше, чем извращенное любопытство – ей хотелось убедиться, что человек моего веса и телосложения заметно отличается от остальных. Сначала, первые несколько раз, когда она приходила ко мне домой, она раздевалась какими-то лихорадочными и робкими движениями, даже не могу сказать, что ее больше возбуждало – предвкушение боли или наслаждения? Насколько в остальное время она была оживлена и уверена в себе, явно демонстрируя врожденную склонность доминировать, настолько неловкими и неискушенными были ее уловки, чтобы оказаться со мной наедине, снова испытать дискомфорт и покорно подчиниться насилию, как это было в момент нашей первой близости. В этом все несчастье Аниты. Ее неумолимо влечет к саморазрушению. Секрет ее привязанности к Жюлю Кобу состоит в том, что он мог бесконечно ломать ее, внушать ужас, заставлять ее делать то, чего она категорически не желала; ваши фотографии, Дани, лишь слабый тому пример. Он не гнушался ничем, лишь бы распоряжаться ею, держать в своей власти. Как-то ночью она дала мне, представляете, ремень и лепетала что-то жалкое, пытаясь объяснить, что я должен ее хлестать, не считаясь с ее криками, а могу вообще убить, потому что из ловушки, куда она попала, нет выхода. Ну, а я не мог ей попустительствовать, не мог делать то, чего не одобряю. А кто мог бы? Вы понимаете меня, Дани? Эти две раны в его груди потрясли меня, ведь они угрожали будущему Мишель. Я ударил Аниту там, в подвале, потому что узнал еще про одного подонка, который по праву считал, что наставил мне рога. Но теперь все. Я был счастлив, что он сдох, был счастлив при мысли, что для того, чтобы снять с нас подозрение в этом преступлении, придется убить и вас. Я люблю Аниту. Я так же жалею ее, как жалею свою дочку, потому что знаю, что, несмотря ни на что, она действительно, как это ни печально, сама еще ребенок. Уверяю вас, у меня ни разу не закралась мысль, и знаю, так будет всегда, бросить ее, отправить за решетку, оставить страдать в одиночестве.

Когда в пятницу я вернулся к ней в ту комнату, куда позже привел вас, она уже не плакала. Мы долго говорили, она обнимала меня за шею, прижималась ко мне лицом.