Цветок виселицы

Веселый, любознательный, а порой и очень серьезный, он, к счастью, не унаследовал пылкий темперамент Ингрид. Благодаря своему доброму и покладистому характеру Даниэль делал светлыми ее тяжелые будни.

Альв часто просил дочь не надрываться, подумать о своем здоровье, но Ингрид его не слушала. С присущей ей самоотверженностью она выжимала из себя последние силы, видя, как на глазах тает мать, как седеет отец и на щеках у него горит лихорадочный румянец — грозный признак чахотки. По ночам Ингрид плакала от беспомощности.

Колдовством Ингрид больше не занималась. После приезда домой, она не произнесла ни одного заклинания. Ей не хотелось огорчать родителей, которых пугали ее колдовские способности.

Пришел день, которого они все боялись: фогд не хотел больше ждать. Гростенсхольм задолжал казне триста риксталеров за налоги и теперь должен был перейти короне.

Альв был вне себя от горя. Все их труды оказались напрасны. От Берит, которая к этому времени снова слегла, скрыли приезд фогда.

Ингрид гордо подняла голову. Несмотря на тяжелую работу, она была по-прежнему ослепительно хороша. Четырехлетний Даниэль стоял рядом с ней и держал ее за руку.

— Ваша милость, прошу вас быть нашим гостем и остаться в Гростенсхольме на ночь, — сказала она. — Уже поздно и хороший ужин не повредит после дальней дороги. Завтра утром мы с вами поговорим о Гростенсхольме. Я представлю вам все счета.

Альв удивленно поднял на нее глаза. Что она задумала? Ведь они оба знали, что у них за душой нет ни гроша. Урожай не оправдал их надежд. Что они могут предложить фогду?

Поколебавшись, фогд уступил Ингрид, соблазнившись ее заверениями, что нигде не варят такого пива, как в Гростенсхольме. Ужин действительно получился на славу, его приготовили из последних запасов. Ингрид развлекала гостя занятной и умной беседой. Фогд отправился на покой в отличнейшем расположении духа."

"Ингрид тоже ушла к себе. Даниэль уже крепко спал. Она подошла к нему и нежно погладила по щечке.

— Сейчас твоя мать совершит поступок, о котором никто не должен знать, — прошептала она. — Она уже давно не прибегала к подобным средствам. Спи сладко, сынок! Ты этого не увидишь.

Она долго стояла, погруженная в свои мысли. Может, следовало сперва поговорить с Ульвхедином?

Впрочем, лучше, чтобы об этом не знала ни одна душа…

Ингрид подошла к своей кровати. Последние годы она хранила корень мандрагоры в ларце, привязанном снизу к доскам кровати, ей не хотелось иметь его на себе во время работы. Корень могли обнаружить, а этого ни в коем случае нельзя было допускать. Ее положение в приходе и без того было достаточно шатким. Конечно, Ингрид уважали за трудолюбие, но, с другой стороны, люди потихоньку перешептывались о Даниэле Ингридссоне, у которого не было отца.