Свой — чужой

Однако Андрей выложил еще не все свои сюрпризы:

— Интересно другое… Товарищ Гамерник прибыл из столицы нашей родины не один, а с приятелем. Я зацепил краем уха обрывок их разговора — похоже, что этот приятель мент. И такой сурьезный мент, не ниже полковника, судя по понтам и уверенной манере… Помнишь, я говорил тебе о связях Гамерника в центральном аппарате?

— А с чего ты взял, что они приятели?

Обнорский тонко улыбнулся:

— Ну, я же видел, как они общались… Почти интимно.

— Ладно, — нахмурился Виталий Петрович. — Глянем.

Нахмурился Ильюхин от того, что снова кольнуло его нехорошее предчувствие. И оно не обмануло полковника.

Когда Виталий Петрович нашел среди гостей Гамерника, предчувствие переросло в тоску, потому что «приятелем» оказался тот самый похмельный губоповец, который присутствовал при первом разговоре о необходимости внедрения в структуру Юнгерова. Московский полковник тоже узнал Ильюхина и обрадовался как ребенок. Он вообще пребывал в прекрасном расположении духа, так как до похмелья было еще далеко. Губоповец полез к Виталию Петровичу обниматься и тут же начал представлять его Гамернику:"

"— Это кореш мой питерский, наш, из уголовного розыска… Как раз нашу задачу общую тут непосредственно решает! Ну, ты понял!

И, подмигнув заговорщицки одновременно Ильюхину и Гамернику, москвич жизнерадостно заржал. Виталию Петровичу стало совсем не смешно. Гамерник, узнавший Ильюхина (и, видимо, вспомнивший их давний неприятный разговор, касавшийся, кстати, все того же Юнгерова), принужденно улыбнулся и попытался было одернуть своего приятеля:

— Что ты несешь? Какое общее дело?

Прозвучало это фальшиво. Губоповец искренне не понял, в чем, собственно, проблема:

— А че такого-то? Все ж свои… Я не по-по-нял…

Ильюхин чокнулся с Гамерником и московским коллегой, сказал несколько ничего не значащих общих фраз и снова вышел на свежий воздух. Обнорский стоял все на том же месте и курил. Виталий Петрович выхватил из руки журналиста сигарету и добил ее в один затяг. На удивленно-вопросительный взгляд Андрея полковник ответил в стихах:

Подари мне, милый, мину,Я в пизду ее задвину.Если враг туда прорвется —Он на мине подорвется!— Все так плохо? — серьезно спросил Обнорский.

Ильюхин ссутулился и не сплюнул, а просто харкнул с чувством на землю. И только потом ответил:

— Еще хуже. Я так думаю, что сейчас у меня светлая полоса. Черная — начнется скоро…

Виталий Петрович понял, откуда исходила инициатива по внедрению к Юнгерову. Понял и мгновенно прикинул тайный ход карт, проплаты, липовые бумаги и все прочее… Все это было бы очень скучно, если бы не расстрел в лифте, во-первых, и необратимость уже запущенной операции со Штукиным, во-вторых.