Чужой портрет (СИ)

Но постепенно проходило…

Каз скрипит зубами, сжимает меня все сильнее, поворачивается, утыкается губами мне в шею, дышит прерывисто, словно пытается справиться с собой, обрести спокойствие.

— Представляешь, — делюсь я с ним самым сокровенным, тем, что никому больше никогда не скажу, — я ведь хотела выкопать его, так ненавидела. Хотела посмотреть на него… И , наконец, осознать, что он сдох. Это неправильно же. Это же ужасно…

— Это нормально, Марусь. Если хочешь, выкопаем, не проблема, — хрипит мне в шею Каз, и от его хрипа мурашки по коже. И от его слов — тоже. Потому что он меня понимает. И поддерживает. Мое сумасшествие поддерживает. — Но, по правде говоря, ты его уже выкопала, Марусь, — продолжает Каз, а у меня волосы шевелятся на голове. От смысла, от тональности, такой правильной сейчас. — Ты его выкопала. Давай его обратно закопаем. Навсегда теперь.

Я поворачиваюсь на этот звук, на это хрип, сейчас такой сладкий для меня, такой нужный.

— Давай, — шепчу я прямо в пышущие жаром губы, — давай… Пусть он уже не возвращается."

"— Я не позволю ему вернуться… — так же тихо, едва слышно, отвечает мне Каз, — я его не пущу больше к тебе… Я же говорил, что ты — моя? Хочешь быть моей, Марусь?

— Хочу… — я говорю чистую правду сейчас. Потому что мое новое, отлитое из молодого металла тело так правильно плавится от его огня, что сама мысль опять остаться в одиночестве в этом большом мире кажется кощунственной.

Я могу быть одна, да.

Я теперь все могу.

Вот только металл оживает, когда рядом огонь нужной температуры. А в любом другом случае, превращается в монолитную структуру и способен лишь замерзнуть при низких температурах. Или даже расколоться, если они будут слишком низкие…

Каз проводит обеими горяченными ладонями по моему лицу, смотрит в глаза, темно, так темно… Я плавлюсь в этой темноте. Огненной.

— Маруся… — словно в забытьи, шепчет Каз, — моя Маруся… Моя, моя, моя…

На каждое “моя” он прикасается обжигающими губами к коже, словно клеймя меня, спускается вниз, по шее, к груди, распахивает мамину кофту… И я покорна его огню, плавлюсь, подчиняюсь.

Это радостное подчинение, оно так необходимо мне сейчас.

Я хочу опять обрести цельность, поменять обманчивую идеальную хрупкость глиняной заготовки на несовершенную мягкость металла в плавильной печи.

Сейчас из меня выковывается что-то принципиально новое.

Я не знаю, что это будет, но уверена, что оно станет живым и открытым миру.

Той мягкой и легкой Маруси уже не вернуть. Но из личинки сначала рождается гусеница, а уже затем — бабочка.

Бабочки живут недолго. Но разве это важно? Главное, что они живут…

Кожа Каза горячая, как и его губы, а руки — опытные и сильные. Он так легко раздевает меня, я даже не замечаю, когда именно это происходит.