Чужой, плохой, крылатый

К ней он и добровольно пополз бы, позови она. Это были вопросы: ""Кто посмел извлечь очередной осколок на свет божий?"" и ""Где, демон подери, опять этот камень взяли?""

Однажды Отче, устав от побегов Бесса создал Камень, смешав кровь женщины, что его родила, с кровью той, что ради него лишила себя жизни. Адская смесь инстинктов и одержимости привязала Бесса прочнее любых цепей и канатов, лишила воли, наделив единственным желанием — быть рядом. Зову этого Камня Бесс не мог сопротивляться. Какое-то время. Но однажды и с этим справился: украл камень, бросил его в пекло и снова сбежал.

Правда толстый старикан был хитёр: он заранее наделал с него осколков, чтобы возвращать сына, но, к сожалению, оказался ещё и заботлив. Отец отдал кусочки Ассанте, когда та отправилась в людской мир, чтобы, если ей понадобится помощь, она могла позвать Бесса. Кто бы мог подумать, что люди позарятся и на эти чёрные и скучные камешки. Их украли. И Бесс даже не знал, как был ей нужен и через какие страдания Ассанте пришлось пройти.

Братство с той поры веками гоняется за этими булыжниками, которые со временем становятся всё меньше, потому что их колют всё мельче. Последние были размером с ноготь, только, увы, свою силу от этого не утрачивали.

Вот только имелось одно ""но"". В женских руках такой осколок позволял Бессу чувствовать всё то же, что чувствует та, чьё тело согревает Камень, но имелся побочный эффект, о котором так хорошо знал Бесс: для него это была совсем не невинная тяга, а неуправляемая плотская одержимость.

— Проклятые демоноборцы, — хрипел он в подушку.

Но это в пятнадцать лет Бессарион Бриар, сын корона Пелеславии, не смог справиться с зовом, когда его призвали в ту пещеру в священной скале, которую он

потом разнёс в прах. Единственное средство, что притупляло адову потребность лететь немедленно, он знал и тогда. Но тогда в силу возраста не мог им

воспользоваться. Зато сейчас — мог.

Когда Оранта дала указания собираться в дорогу, чтобы лично разобраться с этой помолвкой, Бесс уже слегка пришёл в себя, в отличие от коронессы. Та всё

ещё злопыхала.

— Дорогая, — разминал он конопатые плечи, — ты так напряжена. Может, ""дым""?

— Я должна быть в твёрдом разуме, выслушивая эту негодницу Сантиверру.

— Ты и будешь в твёрдом, — целовал он нежную кожу. — Только при этом ещё спокойна, холодна и наплевательски равнодушна. Это придаёт тебе блеска. А если

после ""дыма"" выехать в ночь, то не заметишь и ненавистную дорогу. Возьми дормез, все свои любимые подушки и прекрасно выспишься. Утром

позавтракаешь в пропахшем сосновой смолой лесу. И заявишься в имение Тру, когда тебя никто не ждёт.

— Умеешь ты уговаривать, — потянулась она к шнурку особого колокольчика у кровати, но Бесс остановил её руку.

— Я сам её позову.