Чужой муж

Сказать по правде, Родион не сомневался, что Лиля запросится в уют и удобства родительского дома уже на другой день. Однако она и речи об этом не заводила! И это притом, что ее наизнанку выворачивало от кухонных запахов. Все уроки мамы Таси пошли прахом: Лиля ничего не могла готовить, чтобы не бегать поминутно в туалет и не склоняться над унитазом. Родион опять бродил по столовкам, и радость первой минуты постепенно сменялась раздражением на жену, на ее глупое и бессмысленное упорство. Она ведь уже доказала отцу, что может поступать по-своему! Чего же еще?! Может быть, ждет, чтобы Михаил Иванович сам пришел и позвал вернуться? Ну, наверное, знай Говоров о беременности Лили, он, возможно, и пришел бы. Но ведь не знал! Как бы ему сообщить?..

При всем своем хитроумии Родион ничего на сей счет пока не мог измыслить.

Приходилось ждать, пока эта чертова штука, именуемая токсикозом первой половины беременности, не доведет Лилю до такого состояния, когда она полностью распишется в своей беспомощности!

А Лиля была уже недалека от этого.

Раньше она и не подозревала, насколько старая институтская общага пропитана запахами тысяч подгоревших каш и котлет, убежавших на плиту борщей и – это было самое страшное! – рыбных супов! Студенческая братия готовила в основном на растительном сале – это в общем-то безвредное экспериментальное изобретение пищевой промышленности было даже дешевле подсолнечного масла! – и его вязкий «аромат», чудилось, постоянно стоит под дверью и караулит каждый вздох Лили. Спастись от его коварного умения просачиваться в каждую щель можно было, только уткнувшись носом в подушку – ну или высунувшись в форточку.

Лиля очень хотела бы пожаловаться маме Тасе на то, как ей плохо, но не могла решиться. Представляла себе ее – молоденькой, беременной, на фронте, где некому было за ней ухаживать или готовить только то, что она могла есть, где приходилось, наверное, таить свое положение, чтобы не заставили сделать аборт или не отправили в тыл, – и начинала стыдиться своей слабости, пыталась как-то держаться.

Тошнило всего ужасней по утрам, на голодный желудок, поэтому Лиля пользовалась любой возможностью подольше полежать в постели, даже пропуская первые пары. Поев холодного куриного супа с лапшой – от него почему-то не тошнило, так что Лиля питалась практически только им, – она могла даже заснуть ненадолго, чтобы прийти в институт, не шатаясь от слабости. И вот однажды, только-только ей удалось уснуть после ухода Родиона, как в дверь постучали.

Лиля кое-как добрела до двери, открыла – и удивленно уставилась на какого-то седоусого дядьку в старом плаще, кепке, с вещмешком на плече и с раздутым коричневым портфелем в руках.