Чужой ребенок (СИ)

Я оглядываюсь, стараясь держать лицо и внутренне сатанея от ярости, что в этих условях живет Ванька. Кстати, его уголок сразу видно: аккуратно заправленная раскладушка возле окна, отгороженная шкафом, табуретка с книгами на ней, старый стул со сложенными немногочисленными вещами…

Тамара спит на раскладной тахте, и смотреть на грязное постельное белье и на саму ее неприятно до боли.

Хазаров молча оглядывается и, поняв, что никаких посторонних тут нет, коротко кивает Серому на выход.

Тот понятливо мотает головой, выходит, не глядя ни на кого и никак не комментируя увиденное.

А Ванька в это время, трагически изломив брови, принимается будить мать:

— Мам, мам! Вставай! Ну, мам!

И столько боли в его голосе, что я не выдерживаю и отворачиваюсь к окну. Мерзкая ситуация, жуткая… Может, реально Ваньке лучше бы в детском доме?

Ловлю себя опять на этой мысли, поспешно заталкиваю ее подальше. Не мое дело… Хотя, какое не твое, Анька? Хватит себя обманывать, ты уже по уши, по самую макушку…

— О, сы-ы-ына-а-а… — пьяно тянет Тамара, садясь на кровати, — а что, уроки уже закончились?

Ванька оглядывается на Хазарова, краснеет от злости и стыда:

— Мам, я на каникулах уже! Говорил ведь! Ты чего опять?

— Да я просто сплю, сына, я отдыхаю просто…

Голос у Тамары такой фальшиво-виноватый, приторный, неприятный до жути.

Опять отворачиваюсь, успевая оценить сложное выражение на лице Хазарова.

Он смотрит на неопрятную женщину, сидящую на грязной кровати, и явно пытается понять, каким образом она может быть с ним связана? И не находит точек соприкосновения…

А Тамара, между тем, протерев лицо, со стоном сползает с тахты, выпрямляется со словами:

— Я тебе сейчас покушать приготовлю…

И встречается взглядом с Хазаровым.

И, если на лице Хазарова прослеживается сейчас явная амнезия, то Тамара определенно видит перед собой знакомого человека. Даже очень знакомого…

Я вглядываюсь в одутловатое лицо женщины, пытаясь понять, не обман ли зрения у меня. Она реально знает Хазарова?

Краем глаза отслеживаю внимательно смотрящего на мать Ваньку. Он замирает у дивана встревоженным тушканчиком, лицо вытянуто, бледное, губа нижняя прикушена.

До меня доходит, что все это время, пока ехали, а, может, и раньше, пока искали Хазарова, пробивались к нему, разговаривали, Ванька боялся. Отчаянно боялся… Да, наверно, любого исхода событий. Он же не дурачок, вполне сам мог дойти до мысли, что мать говорит неправду про отца. Отрицать — это одно, а вот обдумывать ситуацию, прикидывать варианты, бояться, наконец… Это другое.