Чужестранка. Книги 1-14

Человек чахнет, болезнь словно съедает его заживо. Изнурительная болезнь, которая губит. Съедает плоть и укорачивает жизнь, болезнь-транжира и людоед.

Я не раз видела больных чахоткой в Лондоне тридцатых-сороковых годов двадцатого века, и гораздо больше – здесь, в прошлом. Но я ни разу не видела, как она обтачивает живую плоть с костей тех, кого я люблю, и мое сердце облилось кровью.

Йен всегда был худым, даже во времена достатка. Жилистым и сухопарым – кожа да кости, как и у Йена-младшего. Теперь же…

– Если я кашляну, я не сломаюсь, – заверил Йен Джейми и, шагнув вперед, положил руку ему на шею.

Джейми осторожно накрыл его руку своей; пожатие усилилось, когда он понял, что Йен крепче, чем выглядит. Джейми закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. Его хватка окрепла, он словно невольно пытался удержать Йена от падения в бездну, что разверзлась у его ног.

«Можно было бы перечесть все кости мои»[678], – вспомнилась вдруг строка из Библии. И правда, можно – ребра проступали сквозь ткань рубахи, я видела даже, где они крепятся к позвоночнику.

– Давно он болеет? – спросила я Дженни, глаза которой блестели от слез. Она моргнула и сглотнула.

– Несколько лет, – уверенным голосом ответила она. – Он вернулся из эдинбургской тюрьмы Толбут с кашлем, и тот так и не прошел. Но в прошлом году Йену стало хуже.

Я кивнула. Значит, хроническая форма. Острая – ее еще называют скоротечной чахоткой – убила бы его за несколько месяцев.

– Сколько ему осталось? – спросила она так тихо, что я едва расслышала."

"– Не знаю, но… недолго, – так же тихо ответила я.

Дженни кивнула – она уже давно знала.

– Хорошо, что вы приехали, – сказала она ровным тоном, констатируя факт.

Йен-младший не сводил глаз с отца. Он выглядел потрясенным, но держал себя в руках.

– Пап, – сказал он хрипло – словно каркнул. Прокашлявшись, он шагнул вперед и повторил: – Папа.

Йен-старший посмотрел на сына, и лицо его осветилось радостью, которая стерла следы болезни и страданий.

– Ох, Йен! Мой мальчик! – сказал он, беря его за руки.

* * *Мы были на нагорье, в гостях у Дженни с Йеном, а значит, здесь высказывалось напрямую все то, о чем в ином месте умалчивали из смущения или такта.

– Я могу умереть завтра или в течение года, – откровенно сказал Йен, когда мы пили чай и ели бутерброды с джемом, подкрепляясь в ожидании ужина. – Думаю, месяца через три. От пяти до двух, если кто захочет побиться об заклад. Хотя не представляю, как смогу забрать выигрыш. – Он усмехнулся, и на миг из-под маски смерти выглянул прежний Йен.

Взрослые издали что-то вроде смешка – в гостиную набилось довольно много народу: узнав, для кого предназначаются хлеб и джем, жители дома выбрались из своих комнат и укромных мест, чтобы поздороваться с блудным сыном.