Чужестранка. Книги 1-14

– Она сказала, что любит вас. И что не может видеть, как вы страдаете. Хотела открыть правду.

Алан закрыл глаза. Его плечи подрагивали, по щекам катились слезы.

– Упрямая ослица! – вскричал он. – Все из-за тебя! Как ты посмела любить кого-то кроме меня?

Алан свернулся клубочком, как маленький, и зарыдал. По моим щекам тоже струились слезы. Какая бессмысленная, напрасная потеря, какой беспросветный ужас. Совладав с собой, я схватила с земли пистолет, дрожащими руками вытряхнула пули и сунула пистолет в карман передника.

– Уходи, Алан, – сказала я сдавленным голосом. – И так слишком много утрат.

Он был оглушен горем и не услышал. Я потрясла его за плечо.

– Уходи, я не позволю тебе застрелиться!

– А кто ты такая? – заорал он. – Я не могу больше жить, не могу!

Том Кристи пожертвовал своей жизнью ради меня и ради сына. Я не могла допустить, чтобы такая жертва оказалась напрасной.

– Ты должен жить. – Я поднялась на ноги, хотя колени подкашивались. – Слышишь, что говорю? Должен!"

"Он смотрел на меня глазами полными слез… И тут раздался тоненький звук, похожий на жужжание комара. Глаза Алана медленно померкли, тело повалилось на землю, словно цветок с надрезанным стеблем. Из спины торчала стрела. Он кашлянул, сплюнул кровью и перекатился на бок, прямо на могилу сестры. Его ноги пару раз нелепо дрогнули, будто у лягушонка, а потом он затих.

Не знаю, сколько я простояла столбом. До меня медленно дошло, что подошел Йен с луком в руках. Ролло с любопытством обнюхивал мертвеца.

– Он прав, тетя, – тихо сказал Йен. – Жить он не может.

Глава 123

Возвращение

Бабуле Эбернети на вид было лет сто. Мне она нехотя призналась, что ей девяносто один. Старуха почти ослепла и оглохла, ее скрючило от остеопороза, голова тряслась, а кожа истончилась, как пергамент.

– Я всего-навсего мешок с костями, – скрипела она всякий раз, когда я приходила. – Зато все зубы целы.

Как ни странно, так и было. Думается мне, она и протянула почти целый век, потому что могла жевать мясо и овощи, а не одну только жидкую кашу, как большинство людей ее времени, которые едва проживали половину этого срока. Трудно сказать, почему бабуля зажилась на этом свете – то ли благодаря питанию, то ли из чистого упрямства. По мужу она была Эбернети, а в девичестве, как сама утверждала, носила фамилию Фрэзер.

Улыбнувшись при этой мысли, я затянула повязку у нее на голени. От бабули Эбернети остались кожа да кости, нога у нее была твердой и холодной, как деревяшка. Накануне она запнулась о ножку стола и заработала ссадину толщиной с палец. Для молодого человека – пустяк, но бабулины родственники переполошились и послали за мной.

– Заживать будет долго, но, если держать в чистоте, все будет хорошо.