Чужестранка. Книга 2. Битва за любовь

Чтобы я весь остаток жизни носил кроме уже оставленных им рубцов еще и его вонючую подпись? Да ни за что!

Его голова теснее прижалась к моему бедру, и дыхание мало-помалу сделалось сонным.

– Ты сильно пострадал?

Сразу пробудившись, он перевел взгляд со своей забинтованной руки, призрачно белевшей на темном одеяле, на мое лицо. Глаза закрылись, и Джейми начал дрожать. Встревоженная, я решила, что коснулась невыносимо больного места, но тут же поняла, что он попросту смеется – до слез.

– Англичаночка, – заговорил он наконец, прерывисто дыша. – У меня осталось примерно шесть квадратных дюймов кожи без болячек, ожогов и рубцов. Пострадал ли я?

И он снова затрясся от смеха так, что матрас под ним заходил ходуном.

– Я имела в виду, – начала было я сварливо, но Джейми остановил меня, взяв мою руку и поднеся ее к губам.

– Я понял, что ты имела в виду, англичаночка, – сказал он, повернувшись ко мне. – Не волнуйся, оставшиеся невредимыми шесть квадратных дюймов находятся у меня между ног.

Я по достоинству оценила усилие, которое понадобилось ему, чтобы пошутить, и легонько шлепнула его по губам.

– Ты пьян, Джеймс Фрэзер, – заявила я и, помолчав, добавила: – Всего только шесть?

– Ну, может быть, и семь. Бог ты мой, англичаночка, не смеши меня больше, мои ребра этого не выдержат!

Я вытерла ему глаза подолом своей рубашки и дала ему попить, поддерживая голову.

– И все же это не то, что я имела в виду, – сказала я.

– Я понял, – ответил он. – Можешь не деликатничать насчет этого.

Он с осторожностью набрал в грудь воздуха, но все-таки поморщился от боли.

– Я был прав, это менее болезненно, чем удары плетью, но куда отвратительнее.

Горькая улыбка скривила его губы, но в ней был и оттенок юмора.

– По крайней мере я некоторое время не буду страдать от запоров.

Я вздрогнула, а Джейми вдруг скрипнул зубами и задышал часто-часто.

– Прости, англичаночка… я не предполагал, что все это так глубоко затронет меня. А с тем, что ты имеешь в виду, все в порядке. Повреждений нет.

– Ты не должен рассказывать мне об этом, если не хочешь, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и естественно. – Разве что так для тебя легче…

– Я не хочу рассказывать! Я не хочу даже думать об этом снова, но выбор был недвусмысленным. Нет, моя дорогая, мне не больше хочется рассказывать об этом тебе, нежели тебе слушать, но я должен вытолкнуть это из себя, пока оно меня не задушило… Он хотел, чтобы я пресмыкался перед ним и умолял, и я делал так, клянусь Господом. Мне помнится, я говорил тебе, что можно сломить человека, если в твоей власти причинить ему невыносимую боль. У него были такая власть и такое желание. Он вынудил меня пресмыкаться и вынудил умолять, да и кое-что похуже того. В конце концов он вынудил меня желать смерти.