Чувства в клетке

Поэтому на тарелках горелая яичница и пересушенные тосты. Она злится, понимая свою неудачу, а я мужественно жую горелые корки, делая вид, что ничего вкуснее не ел.

— Прекрати это делать! — требует она.

— Делать что?

— Жевать эту дрянь. Такими подошвами даже бомжей кормить страшно!

— Ну, я не бомж, хотя завтрак далек от идеала, но есть можно.

— Ага! Для скорейшего гастрита. Дай сюда! — она решительно вываливает все в мусорное ведро.

— Будем снова есть бутерброды. Нарезать ветчину я могу ровненько и красиво!

— Не парься. Я согласен на бутерброды. А вместо хлеба, можно я возьму тебя?

— Во мне больше калорий?

— Нет. Это раньше ты была, как тот горелый тост, а сейчас стала мягкая, сладкая, моя! — целую ее в плечо, — хочу ветчину порезать тонкими ломтиками, положить тебе на грудь, — легко кусаю ее, — и съесть вместе с твоими сиськами!

Марина смеется.

— Если ты съешь мои сиськи, что будешь делать потом? Пойдешь искать другие?

— Исключено!

— Да! Потому что я и без сисек могу пришить и тебя, и новую обладательницу других сисек.

— Серьезное заявление.

— Хотя нет. Раз уж так, я ведь тоже голодная. И тоже не откажусь от ветчинки. Пожалуй, оберну в трубочку кое-что, — хвастается за мой пах, — и тоже позавтракаю!

— Если ты будешь с ним нежна, то к ветчинке добавится белковый соус.

— Фу! Этот соус имеет слишком специфический вкус. Его лучше поглощать отдельно. Еще, говорят, он хорош в качестве омолаживающей маски для лица.

— Правда? Хочешь немного омолодиться?

— Не откажусь. Только после завтрака.

— Согласен. Тогда беги в постель, готовься! Сейчас принесу завтрак туда, начнем с ветчинки! — сжимаю ее грудь, намекая на то, что от своих планов отказываться не намерен. Марина смеется. Разворачивается ко мне лицом, снимает футболку, оставаясь совершенно голой, и соблазнительно виляя попкой, идет наверх.

— Имей в виду, я уже почти готова! Поторопись, если не хочешь, чтобы я превратилась в пересушенный тост.

Неохота выбираться из постели, хоть уже обед. Сегодня все особенно сладко, особенно чувственно. Лежим в кровати, обнаженные и счастливые, Мариша у меня на груди, водит пальчиком по коже. Я никогда в своей жизни не ходил столько времени голым. Одежда нам не нужна, мы просто не успеваем ее надевать.

Мариша смотрит в мои глаза, я тону в их зелени. Сейчас они такие светлые и родные. Только вижу, там уже поселились тени, значит, думает о чем-то печальном. Я тоже чувствую это — тревогу. Она не отпускает с утра. Позволяет отвлечься ненадолго, а потом снова сжимает сердце.

Слишком тихо, слишком хорошо, значит, скоро будет откат. И я, и Марина, ждем, чувствуем беду, секунды тикают, отсчитывают последние капли нашего безграничного счастья. Оно уже покрыто трещинами дурных предчувствий.