Обаятельное чудовище

Но в последнее время мой организм почему-то отказывается так же буйно реагировать на кого-то еще, кроме Марты, и от этого мне делается до жуткого странно.

— Нам в офис пора. — Невесело напоминает девушка.

— Да плевать на все. — Улыбаюсь я. — Давай устроим выходной? Позвоним, наврем что-нибудь. Хозяева мы или нет?

Чувствую, как сотрясается ее тело от смеха. Дотягиваюсь до пульта, нажимаю на клавишу, и комнату наполняет неспешная музыка, льющаяся из динамиков, вмонтированных в стенную нишу.

— Ты вообще чем-нибудь дорожишь в жизни? — Спрашивает Марта, двигая ногой в такт.

Нехотя пожимаю плечами:

— Никогда не задумывался.

— Ну, у тебя есть что-то такое, что было бы очень дорого сердцу? Что ты не смог бы оставить, уходя? Дом, семья, друзья, какие-то вещи?

Этот вопрос застает меня врасплох. Не знаю, что ответить. У меня есть все. И нет ничего. Я свободен. Абсолютно ничем не связан. Сдохну завтра, никто и не всплакнет, кроме Дашки. Но справедливости ради надо заметить, что Ласточкина ревет и по меньшему поводу: оторви кузнечику лапку, она сразу бросится в слезы. Но, пожалуй, она мне дорога, как друг. Да. Определенно дорога.

— У меня хорошая семья. — Говорю я. — Только, наверное, я в нее не совсем вписываюсь.

Пару секунд я сомневаюсь, рассказывать или нет, а затем продолжаю:

— Мама с папой всегда страшно гордились своим старшим сыном, моим братом Глебом. И меня это раздражало. Не знаю, чем руководствуются родители, когда с младенчества заводят шарманку: будь хорошим мальчиком, как Глеб, учись хорошо, как Глеб, смотри, какой Глеб молодец — убирает за собой со стола. Глеб, Глеб, Глеб… Наверное, меня это задевало. Обижало, что его ставят в пример, не видя, что я совсем другой. Не замечая того, что я тоже человек. Не принимая моей индивидуальности.

Рука Марты впивается в мою грудь, и я замолкаю. Зачем вообще изливать кому-то душу? Я никогда этого не делал. Зачем говорю сейчас ей все это?

Но от ладони девушки идет такое тепло, что оно меня вдруг… успокаивает. Мне не хочется выглядеть жалким в глазах кого-либо, но я интуитивно чувствую, что подумать такое ей и в голову-то не придет. Она не будет смеяться, она поддержит. И, возможно, ей интересно то, чем я с ней делюсь.

— Я делал все наоборот. — До боли стискиваю зубы. — Все наоборот. Мне так не хотелось быть Глебом, что я начал его ненавидеть. Весь такой правильный, услужливый, черт подери. Ему так хорошо удавалось быть примерным сыном, радовать родителей… А я… я ощущал непередаваемый кайф, когда бесил их своим поведением. Мне все время хотелось сказать: «Смотрите, я не ваш Глеб! Я не такой, и никогда им не буду». А потом он умер.

Мое сердце подпрыгивает, к глазам пробираются гребаные слезы, и мне становится тошно от себя самого. Я никому этого не рассказывал. Никогда.