Чудеса в кастрюльке

Я стащила куртку, сапоги, встала ногами на домотканый половик и сглотнула слюну – из комнат плыл восхитительный аромат гречневой каши.

Хозяйка оказалась сообразительной, потому что она крикнула:

– Марфа!

Появилась женщина неопределенного возраста, одетая в нечто, больше всего напоминающее черный халат, на голове Марфы был повязан темный платок. Она молча глянула на нас.

– Покорми и уложи, – велела хозяйка."

"– Идите сюда, – поманила меня пальцем Марфа.

На большой, чисто вымытой кухне меня усадили за длинный, выскобленный добела деревянный стол и угостили кашей. Гречку дали без ничего, пустую, сваренную на воде, ее не сдобрили ни луком, ни маслом, ни салом, а вместо чая налили отвар какой-то травы. Но я проглотила угощенье разом, рассчитывая на добавку. Марфа спокойно забрала пустую миску и поинтересовалась:

– Что за нужда к нам привела? Вы ведь неверующая.

– Отчего вы так решили? – попыталась я завязать разговор. – Может, я хочу у вас остаться!

Слабая улыбка озарила лицо поварихи:

– Есть сели и лба не перекрестили, да и после трапезы не помолились.

Поняв, что мне лучше не прикидываться богомолкой, я кивнула.

– Да, я даже некрещеная, так уж вышло, родители не озаботились, а самой вроде как неудобно креститься, уж не девочка.

– К господу можно прийти в любом возрасте, – ответила стряпуха, – как позовет, услышите. Значит, не пора вам пока церковным человеком становиться.

– Мне надо поговорить с матушкой Евдокией.

– Завтра.

– А сейчас нельзя?

– Никак нет, ступайте спать.

Меня привели в крохотную, дико холодную комнату и указали на лежанку. Полночи я провертелась на неудобном ложе. В какой-то момент подняла грубую холстину, заменявшую тут простыню, и обнаружила, что тоненький, словно блинчик, матрац лежит на деревяшках. Подушка была плоской, а одеяло байковым, совершенно не греющим, но в конце концов я провалилась в сон.

– Вы хотели меня видеть? – раздался из темноты спокойный голос.

Я раскрыла глаза и, клацая зубами, села. За окном колыхалась темнота. Возле жесткой лежанки стояла довольно высокая, относительно молодая женщина, облаченная во все черное. Лет ей было около сорока, и на старуху она совсем не походила. Большие голубые глаза смотрели приветливо, но на лице не было улыбки.

– Который час? – глупо спросила я.

– Уже поздно, семь, – ответила женщина, – я не хотела будить вас утром, с дороги вы устали, но более спать нельзя, ежели желаете поговорить со мной.

– Уже семь вечера, – ужаснулась я.

Евдокия мягко улыбнулась:

– Нет, день настал, семь пробило, пойдемте, позавтракаете.