Невероятная очевидность чуда

– Я хорошо помню нашу первую встречу с отцом, – погрузившись в воспоминания, рассказывал Еве Орловский. – Помню, как он вошел в комнату, как здоровался с каждым членом семьи по мере того, как мама представляла ему родных, и последним подошел ко мне. Мы стояли с ним и долго молча смотрели в глаза друг другу. Он не наклонился, не присел на корточки, чтобы лучше меня видеть, не нависать надо мной, а расположить к себе – нет. Он стоял выпрямившись и смотрел на меня, в глаза, – Павел хмыкнул и крутнул головой, усмехнувшись. – Помню, я подумал в тот момент: «Ну, блин, кажется, у меня охренительные проблемы». И ни разу не ошибся в своих худших предположениях. Уж не знаю, как ему удалось, но папаша мой уговорил-таки маму переехать к нему в Москву и попробовать стать семьей, раз уж у них уже есть совместный ребенок. В то время он уже развелся с первой своей женой и детей не имел, ну и мама была свободна. Но случилась в его прекрасном плане одна закавыка: дело в том, что нашим с мамой родным господин Орловский не понравился ни разу и как-то сильно не пришелся ни по душе, ни по жизни. А уж его родители и вовсе не признали меня как его ребенка и их внука и маму наотрез отказались принимать в качестве его жены. Хорошо, мама перед тем, как переехать, поставила Орловскому условие, что они поживут год без регистрации, посмотрят, что из этого выйдет, и усыновлять меня, признавать он этот год не станет. Обещание он дал, но, не ставя маму в известность, буквально в течение месяца после нашего переезда официально оформил свое отцовство, даже не утруждаясь объяснениями с мамой, обойдясь лишь двумя: «Я так решил, и все. Мне это важно». Вот под девизом «он решил, ему это важно» и началась моя новая жизнь и противостояние с отцом.

– Тяжело пришлось? – с сочувствием в голосе спросила Ева.

– Ну да… – покачал головой Орловский. – Первый год так вообще жесть полная была, какая-то черная, безысходная дыра, тогда мне так казалось. Я три раза сбегал, направляясь в Питер к своим. Но всякий раз меня ловила и находила его служба безопасности и возвращала к отцу. Последний раз они выловили меня уже у нашего дома в Питере.

– Что, прессинговал вас, ломал-перестраивал? – захваченная его историей, сочувствуя тому маленькому мальчику, которым он был в то далекое время, спросила Ева."

"– Не то чтобы ломал, но… – старался как можно подробнее объяснить Павел, – как я понимаю, с одной стороны, он проверял запас силы воли во мне и насколько у меня гибкая психика и я стрессоустойчив. А с другой стороны, что я понял гораздо позже, спустя много лет, да еще и при помощи одного моего хорошего друга, крутого психолога, – отец хотел создать из меня того мальчика, того мужчину, которым когда-то истово и горячо мечтал стать сам, будучи подростком.