Притворись, что мы вместе

– Наверное, помоложе? Без детей?

Люся оставалась совершенно безжалостной.

– Наверное. Слава богу, чуть-чуть выпили, а то бы и не решилась. А ты должна знать. Так справедливо.

– Кто-то из оперблока, новенькая?

– Лена, какая разница? Ты ему не жена, вот и думай, как ты будешь дальше.

– Правда, разницы нет… Спасибо тебе, Люся.

– Вот что: ты никогда ни меня, ни других сестер не подставляла, как, бывало, делали другие доктора частенько. Лен, поэтому я тебе за это благодарна. Жалко, что ты теперь сюда точно не вернешься.

– Да… это правда. Не вернусь.

Минут через двадцать позади заскрипела дверь приемного покоя, и мне стало невыносимо легко, просто невероятно легко, ведь теперь совершенно безболезненно можно думать о том, что действительно Люся права: никогда я уже сюда не вернусь. И черт с ней, с этой скрипучей тяжелой дверью. Мне всегда было тяжело ее открывать и никогда не получалось закрыть полностью: оставалась щелка, в нее вечно дуло.

Я шла, и вроде все оставалось по-прежнему: мои ноги, руки, пальто, сапоги, сумка, но почему-то казалось, что ничего этого уже нет. Никаких запчастей от меня не осталось. Один только старый тяжелый молоток, невозможно громко отбивающий бешеный ритм. То ли в груди, то ли в голове, везде и всюду.

Славка заменил оба стекла до моего прихода. Окончательно убрал следы ночного кошмара и последующего ремонта и пожарил картошку с мясом.

Стемнело. Запах мужского тела, звуки тяжелого дыхания скользили по натянутым, как струна, нервам. Говорят, какие-то виды ласточек иногда не рассчитывают траекторию и взлетают слишком высоко. В тот вечер мне стало совершенно очевидно: погибая в предельной точке существования, испытываешь невероятное чувство. И так продолжалось следующие две недели: взаимное безумие, каждую ночь, как последний раз перед концом света.

Пробегали темные осенние вечера. Число вечерних операций только нарастало. Я почему-то завела тупую привычку считать дни, причем именно с момента моего последнего прихода в приемник. Я считала, слушая Катькино сонное дыхание, выставляла галочку у себя в голове и не забывала про свой дурацкий календарь, особенно если засыпала одна, без Славки. Я считала дни. Все, что у меня осталось.

За первые зимние недели неожиданное ночное одиночество уже случалось, а годовщина нашего совместного проживания так и осталась незамеченной: я не намекнула, Славка не вспомнил.

Весь декабрь прошел туманно, ничего не значащие события проплывали мимо: и Катрина, и школьные дела, и работа, и предновогодние хлопоты. Так же мимо моего организма проплыли очередные антишизофреничные таблетки, которые я благополучно и, вероятно, преднамеренно забывала принимать. Боль нарастала с каждым днем, с каждой минутой, несмотря на безразличную тупую летаргию.