Притворись, что мы вместе

Дед засмеялся, так заразительно и легко, морщинки поползли вверх и даже выступили слезы.

– Ты точно перегрелась. Или у тебя температура. Мы все тут дома: и ты, и я. Я же тебе уже сотню раз говорил. Тут все на своем месте. Вон смотри: Стасик. Стасика-то помнишь? А он тут. Повернись-ка.

Сердце застучало; резко повернувшись, я увидела асрянского Стасика, мирно перебирающего старые ржавые детали от моего детского велосипеда. Как всегда, сосредоточен, не то что моя Катрин. Внутри все сжалось. Господи, я точно схожу с ума…

Я бросилась на деда как кошка, вцепилась в костлявые плечи и начала неистово трясти.

Дед продолжал смеяться и вяло отмахивался от меня костомашками высохших рук, а потом смех его стих, и глаза опять безучастно уставились в пустоту. Я обняла его и расплакалась. Сопли текли из заложенного носа ручьем, и голова совсем остекленела. Дед в полной прострации висел у меня на руках.

– Дед, столько раз хотела с тобой поговорить обо всем, столько раз… А ты, ну что же ты… как полено!

Тут он мягко отстранился и еще ненадолго заострил на мне внимание.

– Что ты, Ленок, что ты? Не плачь. Вон посмотри: нет тут никого. Погляди, погляди, не бойся.

И правда, теперь за спиной не было ни Стасика, ни нашего старого дома, ни сарая, ни остатков моего детского велосипеда. Вот оно и все. Полное помешательство.

– Это шутка была такая, Ленок. Хотя нет, он тут должен был быть, но, знаешь, не всегда ж все происходит как положено. То есть, я имею в виду, как должно быть, как оно идет. Все происходит просто так, как получается, безо всяких законов и причин. А иногда что-то так вот загнется и переменится, или даже какой-то человек возьмет да завернет все происходящее наоборот. А может быть, это и есть на самом деле, как должно быть. Нам с тобой, Ленок, этого точно не понять.

Дед громко выдохнул, застыл на прервавшейся мысли, а потом растекся в невероятной улыбке от уха до уха. Лицо потихоньку стало исчезать, и остался только чеширский многозначительный, не по-дедовски зубастый оскал. Опять двадцать пять.

– А что, Ленок? Ты же любишь все загибать не туда, хлебом не корми… озорница!!! Ну иди, иди, заворачивай…

Простыни подо мной были мокрыми насквозь, сердце колотилось в самом центре головы. Слава богу, все еще одна. И комната целая, не расплывается в темноте, как в прошлые разы. А значит, и ничего, все нормально. Все хорошо. На часах около трех ночи, есть еще перспектива поспать до семи, если, конечно, не нарисуется Сорокин в непотребном виде. Вот было бы славно, если бы не пришел до утра. Целых четыре часа сна.

Утром организм оказался не совсем весел, но явной забастовки не объявлял: оставались лишь упорно заложенный нос и легкая головная боль. Аппетита почти не было, так что только кофе, парацетамол и кусок сыра.