Внеклассное чтение

Если так, то защитить мальчика будет некому. Нужно бежать из Москвы, другого выхода я не вижу.

– Да, едем в Утешительное, к папеньке! – воскликнул Митя. – Это всего двадцать пять верст!

И сам понял, что сморозил детскость. Что может папенька против всемогущего Фаворита?

Павлина закрыла лицо ладонями, посидела так некое время. Митя думал, плачет. Но когда она отняла руки, глаза были сухими.

– Видно, делать нечего, – сказала она тихо, словно себе самой. – Иначе никак… – Тряхнула завитыми локонами и дальше говорила печально, но спокойно, даже уверен но. – Не поминайте злым словом, Данила Ларионович. И плохо не думайте. Изопью чашу до донышка. Видно, такая судьба. Но и цену назначу. Чтоб ни волос не упал – ни с вашей головы, ни с Митюшиной.

Фондорин как закричит:

– Мне такого выручательства не надобно! Да я лучше жизни лишусь!

– А заодно и ребенка погубите, да не простого, а вон какого? – покачала головой она, и Данила осекся. – Ах, сердечный мой друг, я чаяла по-иному, да не захотел Господь… Только не думайте, что я распутная.

– Вы святая, – прошептал Фондорин. По его лицу текли слезы, и он их не вытирал.

– Нет, я не святая, – вроде как даже обиделась Павлина. – И я вам это намерена доказать, сей же час. Чего теперь жеманничать? Не для него же беречься…

Она не договорила, взглянула на Митю.

– Митюшенька, кутенька… – Смутилась, поправилась. – Дмитрий, дружочек, оставь нас, пожалуйста, с Данилой Ларионовичем. Нам нужно поговорить.

Ага, оставь. А куда идти-то? Назад, к Еремею Умбертовичу? Только о себе думают!

Митя вышел из библиотеки, притворил дверь.

Лакей гасил свечи в стенных канделябрах, оставлял гореть по одной. Потом вышел в соседнюю комнату, дверь затворил. Такое, видно, в доме было заведение – к ночи двери в анфиладе прикрывать. Должно быть, из-за ночных сквозняков, предположил Митя.

Пристроился к лакею, переходил за ним из залы в залу. При живом человеке все покойней.

В столовой, где сходились поперечные анфилады, повстречали другого лакея, который о визите Метастазио объявлял.

– Что тот господин? – боязливо спросил Митя. – Все в салоне?

– Уехали, – ответил служитель. Как гора с плеч свалилась! Дальше пошел уже без опаски. Надо было на Давыда Петровича посмотреть – что он?

Князь сидел в салоне один, пристально смотрел на огонь."

"Свечи на столе были загашены, но зато под потолком сияла огромная люстра – свечей, пожалуй, на сто, и от этого в комнате сделалось светло, нестрашно.

– А-а, ты, – рассеянно взглянул на мальчика Долгорукой. – Напугался чужого? Он с тобой только поздороваться хотел, он не злой вовсе. Расспрашивал про тебя, понравился ты ему. Ну иди сюда, иди.

Взял Митю за плечи, ласково улыбнулся.

– Как Павлиночка тебя любит, будто родного сыночка. И то, вон ты какой славный.