Чистильщик

Наверное, они увязали бы его с парой неприятных эпизодов, произошедших в последнее время.

Она пропускает мою колкость мимо ушей и продолжает:

— Наверное, у пистолета тоже есть своя история.

— У всех есть своя история, — говорю я. — Какова твоя?

Она подходит ко мне, бросив мой бумажник — уже пустой — на землю. Засовывает мои деньги в карман моей куртки; это означает, что с курткой я могу тоже попрощаться.

Мелисса, если ее действительно так зовут, подсаживается ко мне; пистолет в левой руке, нож — в правой. Помню, как совсем недавно, когда я выходил из дома, это было мое главное оружие; это наводит меня на мысли о последних десяти минутах, предшествующих моему настоящему положению. Но все мои шансы остановить то, что должно произойти, были утеряны, когда я надел на запястья эти металлические браслеты. Может быть, этому суждено было случиться. В этом безумном, шиворот-навыворот вывернутом мире. Еще секунду размышляю о том, почему наручники не называются назапястниками, а потом начинаю прикидывать, что мне еще остается сделать. Господь Бог снова абсолютно ничем не хочет мне помочь, так что этому чуваку даже молиться бесполезно. Пожалуй, оставлю этого хиппи в тоге в покое, а свои молитвы — при себе.

— Действительно хочешь знать мою историю?

Она держит нож надо мной, не в стиле «жертвенная девственность, готовящаяся пронзить себя кинжалом», а скорее в стиле «сними поджаристую шкурку с этого цыпленка». Кладет нож плашмя мне на живот. Сталь еще холоднее, чем мое тело, которое бьет мелкая дрожь. Мой эрегированный член лежит на животе. Кончик ножа находится всего в паре сантиметров от него. Вот теперь я начинаю молиться Богу; тому самому, которому молится Салли.

— Нет, — отвечаю я, вздрогнув. Нет, я не хочу знать ее историю. Она меня только напугает. Я не хочу знать, как она обращалась с мужчинами в прошлом. И это относится ко всем женщинам, с которыми я связываюсь. Такой уж у меня золотой характер.

Это моя человечность.

Она приставляет нож таким образом, что лезвие касается до моего живота, как раз над пупком. И начинает давить. Моя плоть оказывает примерно столько же сопротивления, сколько шкурка незрелого помидора, а потом сдается. Нож входит в нее, но ненамного, ровно настолько, чтобы пустить кровь. Не боль, а скорее теплый укол. Я поднимаю голову и смотрю вниз. Она ведет нож снизу вверх. Меня резали раньше. Я знаю, чего ожидать.

Перед глазами у меня расстилается вид, который видят тысячи бездомных людей по всей стране: безоблачное небо с угасающими, чуть подмигивающими звездами, похожими на дырочки в занавеске, скрывающей рай. Если Бог там, наверху, подглядывает в одну из дырочек своим мудрым взором, мне искренне интересно, что Он сейчас думает.