Чистильщик

Потом внезапно убирает нож.

Я смаргиваю слезы. Слезы боли становятся слезами облегчения. Она меня отпустит, а потом поплатится за все это. Она будет умирать медленно и мучительно, хотя в данный момент я еще не знаю, как. Пытаюсь поблагодарить ее, поблагодарить Бога, но она по-прежнему держит проклятый пистолет у меня во рту.

Она залезает в свою сумочку и что-то вытаскивает. И вдруг я понимаю, что сейчас все станет еще хуже.

Помню, как однажды, будучи подростком, я играл в школе в крикет. Спорт мне никогда особо не нравился, но если им не заниматься, тебя запихивают на какие-нибудь курсы для педиков, типа основы искусств или шитья. Крикет был не слишком интересным занятием, но по сравнению с занятиями по готовке и вязанию он выигрывал. Однажды — и воспоминание об этом дне до сих пор приводит меня в ужас — кто-то сильно ударил мячиком в мою сторону. Я не успел среагировать руками, поэтому мяч приняла моя промежность, сэкономив четыре очка команде. Я тут же свалился, превратившись в комок вопящей боли, и игра остановилась минут на двадцать, пока меня не смогли перекатить на носилки и унести с поля под язвительные насмешки одноклассников. Мои яйца посинели и вспухли. Если бы это был мультик, их бы нарисовали в виде мигающих лампочек, как будто по ним заехали молотком. Я не ходил в школу четыре дня, и, несмотря на то, что говорить я не мог, меня постоянно рвало. Насмешки, которым я подвергался последующие несколько месяцев по сравнению с этой болью были ничто. Издевались и мальчишки, но особенно старались девчонки. Они дразнили меня и обзывали «крутые яйца». Девочки так и не забыли того случая. Я проучился в школе еще пять лет, а они так и не забыли.

Впрочем, я с этим справился. Я тогда понял, что можно справиться с любой ситуацией. Сейчас, двадцать лет спустя, я бы отдал все, что угодно, за ту боль, потому что уверен: она — ничто по сравнению с тем, что мне предстоит пережить. Каждая пора моего тела извергает капельки пота.

В этом маленьком парке, на рассвете, время остановилось. Я слышу голоса, которые наперебой шепчут мне, что́ сейчас произойдет. Громче всех — голос боли; затем — голос ярости. За ними следует голос раскаяния. И это далеко не единственные голоса, звучащие у меня в голове.

У Мелиссы в руках новая игрушка — плоскогубцы. Из глаз моих вновь начинают струится слезы, когда она обхватывает ими мое левое яичко. Ствол у меня во рту означает, что все попытки о чем-то договориться отметаются заранее. Я умоляю ее глазами, но ей все равно. Пытаюсь покачаться влево и вправо, вверх и вниз, но она усиливает нажим, чем быстро сводит на нет мои попытки. Чувство такое, будто она только что прижала ко мне кусок льда. Я оказываюсь парализован до такой степени, будто мне только что перерубили позвоночник.