Чистилище Сталинграда. Штрафники, снайперы, спецназ (сборник)

 – Ты немцев ближе чем на километр в глаза не видел. Вокруг раны имеются следы от пороха. Что на это скажешь?

– Был я в бою, – упрямо твердил мужик лет тридцати пяти.

– О семье и детях ты думал, а не о родине.

– Может, и так, – уныло согласился тот.

Следующий в строю человек стоял со связанными за спиной руками.

– Это что за явление? Коммунар перед расстрелом, а я в роли палача?

– Ненадежная личность, – объяснили Стрижаку. – Рана зажила, сегодня пытался бежать.

– Воевать не хочешь?

Парень со связанными руками сказал, что хочет. Говорить иное означало бы верную смерть. Иван Андреевич внимательно разглядывал его лицо, задал несколько вопросов. Техник, работал в механической мастерской, что-то ремонтировал.

– Почему в пехоту направили?

Парень ответил уклончиво. Стрижак, имевший большой опыт расследований, спросил в лоб:

– Что в прежней части случилось?

Оказалось, самострел служил раньше в танковой бригаде, затем был переведен в пехоту.

– Какая причина? Ну, быстрее!

– Не знаю. Перевели, и все.

– Не ври. Из танкистов так просто в пехоту не направляют. Струсил?

Парень ничего не ответил, а Стрижак с растущей неприязнью продолжал разглядывать самострела. Он проявил трусость в пехотном полку, значит, и в танкистах вел себя не лучше. Особист видел вчера подбитые в бою танки. Массивные «тридцатьчетверки» и легкие «Т-60» с тонкими, почти игрушечными стволами. Машины отважно контратаковали и сгорели в степи, пораженные издалека немецкими кумулятивными снарядами. Танкисты, доставленные в санбат, были обожжены и умирали один за другим. Кого смогли, отправили в госпиталь, а обреченным кололи морфий или давали по желанию спирт.

– В приказе Верховного ясно сказано, что трусы и паникеры подлежат расстрелу. Что непонятно?

Эти слова были обращены к дивизионным особистам, на которых Стрижак злился больше всего. Организовали спектакль: один связанный стоит, другой обнимает раненую ногу и причитает. Трусливого техника давно надо было расстрелять, согласно приказа.

Связанного отвели в сторону. Старший лейтенант из особого отдела дивизии выстрелил ему в голову из пистолета, в ответ зашелестел в воздухе вражеский снаряд. Кое-кто присел в ожидании взрыва, а к Стрижаку подбежал помощник начальника штаба.

– Надо ехать, товарищ майор, автомашина ждет.

Но Иван Андреевич беседовал с самострелом, пустившим себе пулю в ногу.

– Тоже в бою ранение получил?

– Сдури. А теперь каюсь.

– Почему в ногу стрелял?

– Винтовка длинная, раннего образца, вот и шарахнул через сапог. Ох, и ноет, сил нет.

– Воевать будешь после излечения?

– Буду, буду. Ты вон энтого стрельнул, теперь мы все согласные.

Убитый самострел со связанными руками лежал вниз лицом, вокруг головы расплывалось пятно крови.