Дело чести

Толпа орала что-то неразборчивое, заходясь в едином порыве ненависти и злобы, ритмично двигаясь: к куче — обратно, на пару шагов всего, — снова к куче… Тела приговоренных жутко дергались от ударов. Парень свалился быстро — кто-то метко угодил в голову, положив конец страданиям несчастного. Женщина держалась гораздо дольше — женщины вообще гораздо более живучи, нежели мужики, — она, повинуясь природному инстинкту, успела упасть ничком при первых же ударах и закрыла голову свободной рукой. Булыжники довольно долго терзали ее молодое сильное тело, никак не желавшее умирать: оно конвульсивно дергалось, пытаясь сжаться в комок, спрятаться (не верило, что забивают насмерть), оно хотело жить…

Толпа перестала откатываться назад — некая стихийная ударная группа приблизилась вплотную к помосту и несколькими точными бросками, в упор, добила молодую жену опозоренного воина.

— Уроды… Господи, какие же уроды… — трясущимися губами бормотал Джо, в глазах его стояли слезы. — Да их, бля, только атомной бомбой… — Остальные мои соратники мрачно отводили взгляды, хмуря брови и избегая смотреть в сторону помоста. Лишь фээсбэшник тяжелым взглядом сверлил кровавое месиво из тряпок и камней, будто хотел непременно что-то понять. Обнаружить какую-то логику, что ли…

Вскоре все кончилось. Гвардейцы Салаутдина начали вежливо разгонять сельчан по домам. «Основные» благопристойно ушествовали куда-то по главной улице. Откуда-то вынырнул шустрый мужичонка в белом халате — местный коновал. Вприпрыжку подсеменил к помосту, разгреб булыжники и принялся щупать пульс у трупов. Какой там, в задницу, пульс!

— Вот… наше правосудие, — возбужденно пробормотал Руслан, возвращаясь в машину. — У нас очень строго — ни шагу от закона. Ну и как вам?

Ему никто не ответил. Язык не поворачивался сказать что-либо нейтральное после ТАКОГО. Мрачно ухмыльнувшись, Руслан не стал настаивать — дал команду водило начать движение и отвернулся от нас, видимо, проникся теми ощущениями, которые мы испытывали в тот момент…

Как ни странно, Братский, казавшийся мне самым стойким из нашей компании, переживал случившееся гораздо тяжелее других. Он на сутки впал в глухую прострацию: ничего не ел, лежал на своем топчане и ни с кем не разговаривал. К вечеру следующего дня он слегка ожил и поделился со мной своими впечатлениями.

— Странный народ… Очень странный, — неожиданно изрек фээсбэшник, когда мы остались в доме одни, соратники организованно вышли покурить на воздух. — Сколько с ними общаюсь, никак не могу понять.

— Это ты насчет чего? — удивился я."

"— Да все насчет того же, — Братский свесил ноги с топчана и потянулся.