Одиночка. Честь и кровь: Жизнь сильнее смерти. Честь и кровь. Кровавая вира

Очередная выходка контрразведки заставила все общество неожиданно ощутить свою уязвимость. Они, такие богатые, родовитые, властные, вдруг ощутили, как на их глотках сжимается безжалостная рука, даже не закона, а чего-то, что стоит выше него. Это было неожиданно. Неожиданно и страшно. Вошедший в зал генерал-губернатор обвел собравшихся долгим, мрачным взглядом и, вздохнув, негромко сказал:

– Позор, господа. Всем нам позор. Покуда государство ведет тяжкую войну с извечным врагом своим, некоторые из вас осмеливаются связывать свои дела с иностранными лазутчиками. Сие есть несмываемый позор для всех нас, господа."

"– Разве это доказано? – не удержавшись, спросил кто-то из собравшихся.

– Вы забываетесь! – вдруг загремел генерал-губернатор. – Осмелюсь напомнить вам, господа, что я никогда не давал разрешения на арест человека дворянского сословия без веских на то оснований. Или кто-то здесь сомневается в моей честности?! Или моя честь вызывает у кого-то какие-то сомнения?

Не ожидавшие такой вспышки дворяне притихли, опасаясь привлечь к себе внимание генерал-губернатора. Всем собравшимся было хорошо известно, что в гневе он бывал крут. Обведя собрание гневным взором, генерал-губернатор тяжело поднялся из своего кресла и, обернувшись к стоявшему в стороне полковнику Тимофееву, приказал:

– Господин полковник, можете начинать. Что вам делать, я подсказывать не стану. Сами все знаете. А меня от подобного зрелища увольте.

Развернувшись, он направился к выходу из залы, ссутулившись, словно старик. Дождавшись, когда генерал-губернатор выйдет, полковник кивнул незаметному ротмистру у двери, и тот, распахнув другую дверь, жестом велел кому-то войти. Дальше всех собравшихся ожидала большая неожиданность. В зал начали входить казаки в сопровождении офицеров и, подходя к некоторым из собравшихся, объявлять им, что они арестованы.

Из залы под конвоем были выведены семь человек. Остальные, растерянно глядя на полковника, судорожно пытались понять, что происходит и как это все может коснуться их самих. Полковник Тимофеев, взиравший на это действо с бесстрастием египетского сфинкса, дождался окончания арестов, после чего, выступив на середину, ровным, холодным тоном объявил:

– Остальных, господа, я попрошу запомнить то, что здесь сейчас произошло, и как следует подумать, стоит ли доводить себя до подобного пассажа. И ежели кто из вас решит, что некоторые его делишки имеют под собой основания для ареста и придет ко мне, чистосердечно, словно на исповеди все рассказать, даю слово, этому человеку я постараюсь оказать всю посильную помощь. В противном случае, ежели мне станет о подобных делах известно раньше, снисхождения не ждите. Спешу вас уверить, господа, рано или поздно мы все равно все узнаем.