Черный чемоданчик Егора Лисицы

Чтобы выгадать время, прийти в себя от удара обухом по голове, защищаясь от всех других мыслей, я сосредоточился на вопросе «почему это случилось?». Я не сомневался, что тут было нечисто. Мне нечем было это объяснить, кроме интуиции, в которую я абсолютно не верил. Я верил в другое. Сознание кидало мне подозрения и факты, которые я не замечал, но они копились в памяти и сейчас отчаянно стучались, как арестанты, во все двери.

Стараясь не думать о том, что со смертью ЛК оборвалась, по сути, последняя ниточка моей связи с родителями, о том, как много он сделал и значил для меня, я достал свои записи. Но не думать не получалось. Некстати вдруг вылезло воспоминание о том, как в столице он организовал для меня посещение судебно-медицинского кабинета. Я мечтал его увидеть.

Вот он я, стриженый, аккуратный, напуганный гимназист. Я загораюсь и гасну, как лампа в коридоре, где сижу. У лампы повреждена проводка, она искрит и дает то круг света, то круг тьмы. Я волнуюсь. Меня накрывает волна эйфории от того, что я сейчас увижу. Кабинет научно-судебной экспертизы стал легендой для меня, как Грааль для крестоносцев. Его название я повторяю про себя несколько раз. Потом я цепляю к нему свое имя: «Врач кабинета научно-судебной медицины Егор Лисица». Эти мысли мне нравятся. Но потом я вдруг пугаюсь, что в посещении мне откажут, и придумываю причины, чтобы убедить их меня пустить. Поэтому не замечаю момент, когда через круг света проходит Лев Кириллович и кладет руку мне на плечо. Все улажено, пропуск есть."

"Мы поднимаемся по лестнице. Я чувствую под рукой все неровности перил и хочу растянуть эти мгновения и в то же время поторопить их. Лестница кончается, за ней – коридор, линия дверей и ряд окон напротив них, в окнах садится солнце. Одна дверь открыта. Когда мы проходим мимо нее, я заглядываю в комнату. У стола стоит человек – не в халате, а в мундире чиновника. Он диктует: «По порядку приема, увольнения, подчиненности и прочих прав ведущий криминалист приравнивается к заместителю прокурора судебной палаты…»

Я разочарован. Я ждал рядов пробирок, приборов для исследования под увеличением, уродов в формалине, даже мертвых тел. Но никак не ожидал текстов для канцелярии и мундиров. Вольский заметил это и смотрел на меня с улыбкой. Я сержусь на себя. На свои иллюзии. Когда передо мной открывается еще одна дверь, я на секунду слепну. Блестят инструменты из стали, как в операционной. Блестит кафель. Блестят даже халаты на двоих у стола в центре комнаты: такие они белые. А вот то, что лежит на столе, – это без блеска. Это нечто без формы и цвета. До меня словно издалека доносится голос ЛК:

– Здесь производится резекция трупа. Метод пришел из Англии.