Черный чемоданчик Егора Лисицы

Быть может, жить-то осталось всего ничего. Вышли бы на солнышко.

Выглядит сам ЛК бледным, уставшим – в тон его словам. Я заметил, что еще в Ростове он почувствовал себя плохо. Инфлюэнца, должно быть. На него не похоже тянуть с разговором и прийти не по делу. Немного рассеянно бродя по хате, он замечает миску на моем столе, прикрытую свежим полотенцем. Морщит длинный нос:

– Что вот это? Опять какие-то ваши чудовищные эксперименты?

– Нет, Лев Кириллович. Это борщ. Его принесла хозяйка. Хотите? Он свежий. Как раз время к обеду, вам поесть нужно. Поверьте, я сейчас как врач вам говорю."

"– Казачий, на сале? Слишком наваристо для меня. И какой уж тут обед! От ваших склянок потеряешь всякий аппетит. Я, пожалуй, пообедаю на возах. На свежем воздухе. Я пришел, конечно, по делу.

Машинально он складывает все бумаги на столе в идеально ровные стопки. Я молчу, жду. Ох, как часто потом я жалел, что не спросил его сразу, в чем дело. Скажи он мне все тогда, может быть, можно было бы что-то изменить – поступить иначе. Но я промолчал, и сразу в дверь сунулся один из казаков и окликнул его по какому-то из сотен вопросов.

Вечером, устав от мелкого, как пшено, текста статьи, я решил поужинать со всеми. Наш небольшой отряд держался все время особняком. Я заметил, что даже казаки конвоя тоже все чаще ставили лошадей и закусывали в стороне от всех. Под перекличку петухов я пошел к большой хате, где Шеховцеву и Беденко, а потом и Чекилеву дали несколько комнат. Между ними и хозяевами не получилось большой дружбы. Хозяева были недовольны лишними постояльцами, которые к тому же мало могли заплатить, – нами. Кто и за кого воюет, им уже было все равно, и беспокоились они больше за свою скотину и птицу.

Шеховцев держался явно смущенно, тяготясь своим положением почти приживала, а Чекилев был зол и всерьез раздражен задержкой. Беденко же молчал, не пытаясь разрядить обстановку, и смущал хозяев своей привычкой пристально смотреть, не отводя глаз, как будто сквозь человека, которую я подметил еще в Ростове. Такие обстоятельства не делали вечер привлекательным. Но сидеть одному в хате, где моя хозяйка все вздыхала и крестилась при каждом отдаленном ударе, или, еще того хуже, почти плачущим голосом спрашивала меня, «нельзя ли всем замириться, чтобы уже не было этого», – было совсем невыносимо.

Хозяин, открыв мне, хоть и поздоровался вполне приветливо, но явно задержал взгляд на моих походных ботинках. Я почему-то покраснел, хотя они были вполне чистыми. Взяв ведро, он вышел, стукнув дверью. За полотняными шторами, пока раздевался, я слышал громкий разговор. И как только вошел, Матвей Шеховцев повернулся ко мне с вопросом.

– Как вы думаете, Егор, – спросил он, – стоит за русский народ собой жертвовать или не стоит? Мы спорим.

– Это все меланхолия.